История медицины

В.И.Бородулин

СВЯТОЙ ДОКТОР ГААЗ

У него было два имени: Фридрих Иозеф и Федор Петрович. Потому что он был немец и католик, его крестили в купели Бад-Мюнстерайфельского собора; но почти полвека (1806 – 53) он прожил в православной Москве, да так прожил, что стал одним из самых известных и любимых городом москвичей и народом был прозван «святым доктором». А когда умер, соединил обе эти нити, успокоившись на московском Немецком (теперь Введенском) кладбище, и провожая его туда, плакали и русские и немцы, плакала вся Москва. Девиз всей своей жизни он завещал потомкам: «Спешите делать добро!». В первой из книг о нем, опубликованной в 1897 году выдающимся судебным оратором и ученым-юристом А.Ф.Кони, справедливо говорится: «Один в поле не воин». – «Нет!» - отвечает…всей своей личностью Гааз: «И один в поле воин». И вот теперь об этом удивительном человеке нам напоминает мемориальный конверт, с которого глядит на нас крупное доброе лицо и как бы спрашивает – настойчиво (а не строго): «Всегда ли ты помнишь о своем человеческом назначении?».

Он родился 24 августа 1780 года недалеко от Кёльна, в маленьком курортном городке Бад-Мюнстеральфель (теперь он находится в земле Северный Рейн – Вестфалия), в семье аптекаря. Изучал философию и медицину в университетах Кельна, Йены, Геттингена, в Вене стал квалифицированным офтальмологом, успешно лечил от мучительной болезни глаз княгиню Репнину. В 1806 году, по ее настоянию, в качестве семейного врача Репниных с годовым жалованьем 2000 рублей и правом частной практики, уехал из Вены, которую так и не смог полюбить, в Россию, как оказалось, - навсегда. В следующем 1807 году он получил казенную службу: император Александр, по просьбе матери – вдовствующей императрицы Марии Федоровны, до которой дошли слухи о чудаковатом молодом враче, добровольно ухаживающем за больными при эпидемической вспышке глазной болезни, безвозмездно помогающем больным в богадельнях, назначил его главным врачом Павловской больницы в Москве. Он полюбил новую Родину, ощущал себя москвичом, спустя несколько лет уже свободно говорил и писал по-русски. Самый длительный – московский - период охватил две трети его жизни.

В 1809 и 1810 годах доктор Гааз, по собственной инициативе, совершил путешествия на Кавказ, изучал целебные источники Кавказских Минеральных Вод, открыл ряд новых источников, в том числе ставший широко известным серно-щелочной источник в Ессентуках, описал их химические свойства и показания к лечебному применению. Соответствующие доклады были посланы правительству и Академии наук, они содержали не только материалы и выводы медицинского и химического характера, но и подробные сведения о природных, транспортных, бытовых условиях и т.д. На основе этих исследований он написал монографию, изданную в 1811 году на французском языке. Научный вклад молодого врача не остался незамеченным – он получил чин надворного советника и орден Святого Владимира четвертой степени; его имя осталось в истории отечественной курортологии. Когда началась Отечественная война 1812 года, полный патриотических чувств, Федор Петрович поступил врачом в действующую армию и прошел с ней от Москвы до Парижа, в полевых условиях выполняя все обязанности хирурга и терапевта. По возвращении в быстро возрождавшуюся после пожара 1812 года Москву он снова окунулся в нелегкие будни врачебной практики, которая у него не имела ограничений ни по времени – иногда и 24 часа в сутки, ни по составу больных: среди них было много людей состоятельных, и даже знатных, но не меньше – бедноты, которую он лечил, конечно же, вовсе бесплатно. Став одним из самых популярных московских врачей, он приобрел значительное состояние – владел домом на Кузнецком мосту, имением в подмосковных Тишках с сотней душ крепостных, завел суконную фабрику. Быт его наладился, он содержал повара, а кучер и камердинер были из крепостных. Правда, толкового хозяина из него не вышло: неисправимый идеалист, человек безграничной доброты, стремящийся все организовать по справедливости, он доверял всем без разбору, и его обманывали многие – и купцы, и служащие, и слуги.

В 1825 году московский генерал-губернатор князь Д.В.Голицын, один из друзей-покровителей Федора Петровича, настоял на том, чтобы полный энергии, терпения и любви к ближнему доктор Гааз принял на себя обязанности штадт-физика Москвы, то есть начальника всех городских медицинских учреждений. Ужасающее состояние этих учреждений, безразличие городских властей к вопросам оказания населению лечебной помощи и сопротивление любым попыткам реорганизации здравоохранения в городе, наконец, бесконечные интриги против него самого вынудили нового главу московской медицины подать в отставку, проработав на этом ответственном посту всего год. Прошло еще два года и его нашло то дело, которому он полностью посвятил всю оставшуюся жизнь – дело заступника за арестантов, за самых обездоленных из всех бедняков. В 1828 году он был утвержден членом московского тюремного комитета (в 1830 – 35 годах был и секретарем комитета) – попечительского органа, сопредседателями которого являлись генерал-губернатор Голицын и митрополит московский Филарет; в следующем году он был назначен также главным врачом всех московских тюрем, в его же подчинении были и полицейские врачи. С самого начала он сформулировал принцип своей деятельности: «Необходимо справедливое, без напрасной жестокости, отношение к виновному, деятельное сострадание к несчастному и призрение больного». Многолетними настойчивыми требованиями, надоедливыми просьбами, терпеливыми объяснениями, даже ценой унижений – когда этого требовали интересы его подопечных, он не останавливался и перед тем, чтобы упасть на колени перед сильным мира сего, - он добился не только многого: он добился невозможного.

Вот сухой перечень сделанного им. До него было принято приковывать группы арестантов, следующих по этапу, к тяжелому железному пруту; он добился отмены этой «пыточной» процедуры и замены тяжелых кандалов более легкими (весом 3 фунта; первую пробную партию он изготовил за свой счет) и с обшитыми кожей гайками у цепей (что было огромным облегчением в условиях русских морозов) – вся Россия называла их «гаазовскими». Было отменено бритье голов всем арестантам, кто не был приговорен к ссылке на каторгу. Всем следовавшим через Москву арестантам стали давать недельный отдых в пересыльной тюрьме, где с конца 40-х годов было значительно улучшено питание, для чего он пожертвовал капитал в 11 тысяч рублей. В течение двух десятилетий он провожал на этап каждую партию арестантов и неукоснительно требовал освобождения от кандалов всех, кто болен или немощен. За собственные деньги и на пожертвования богатых друзей он выкупал на свободу женщин и детей, чтобы они могли сопровождать родных – крепостных, высланных помещиками; ему удалось выкупить 74 человека. На собранные им средства были открыты: тюремная больница (на 120 коек; 1832); школа для детей арестантов (1836); полицейская больница для бесприютных (1844; впоследствии Александровская больница, которую москвичи звали «гаазовской»). Почти четверть века продолжался этот героический труд. На чрезвычайном заседании тюремного комитета 12 сентября 1853 года – первом заседании уже без Газа – секретарь сообщил, что за 24 года вечный заступник арестантов пропустил лишь одно заседание – когда сам был уже безнадежно болен. Спустя полтора десятилетия, председатель петербургского тюремного комитета Лебедев писал в «Русском Вестнике» (1868, №28), что «Гааз … сделал один, и не имея никакой власти, кроме силы убеждения, более, чем после него все комитеты и лица власть имевшие».

Конечно же, все эти долгие годы он продолжал лечить бедняков – бесплатно и безотказно; вошло даже в московскую поговорку: «У Газа нет отказа». И помогал неимущим продуктами, деньгами, хотя сам уже ничего не имел: статский советник, популярный врач, он остался без дома, поместья и фабрики, жил при полицейской больнице в Малом Казенном переулке, ездил на старых тощих «одрах» или ходил пешком. Отдав всю жизнь филантропической деятельности, так и не заведя семьи, раздав последнее, он умер 16 августа 1853 года в бедности и тяжелых страданиях, причиняемых болезнью. Друзья, пациенты, митрополит Филарет приходили проститься с ним. «Поскольку я признан совершенно неимущим…», - писал он в завещании, и особо распорядился о самом ценном для него: маленьком ларчике с чернилами, пером и реликвиями святого Франциска Сальского – для передачи на хранение в католический храм в Иркутске, картине Ван Дейка – для помещения рядом с алтарем Божией Матери в католическом храме в Москве, книгах, фортепиано и латинских песнях для того же храма. Хоронила его вся Москва: около 20 тысяч человек шли за его гробом. Полковник Цинский, московский полицмейстер, приказал отвести обратно в казармы казаков и жандармов, вызванных на случай беспорядков, спешился, снял кивер и пошел в первых рядах провожать в последний путь «святого доктора». Вопреки церковным правилам (хоронили не православного, а католика) в нескольких церквах, с разрешения митрополита, служили панихиды. Многие столичные и губернские газеты написали о покойном и о его удивительных похоронах. Позже о нем упоминали А.И.Герцен, А.П.Чехов, М.Горький. Книга А.Ф.Кони «Ф.П.Гааз» с 1897 по 1914 год издавалась пять раз. Выходили и другие посвященные ему книги и брошюры. В 1909 году в Москве было учреждено «Ольгинское благотворительное общество в память доктора Ф.П.Гааза». В том же году во дворе Александровской больницы ему установлен памятник - бронзовый бюст работы скульптора Н.А.Андреева: в 1910 и 1911 годах здесь устраивались празднества с участием тюремных хоров, воспитанников всех московских приютов.

В истории российской судебной системы и отечественной благотворительности «случай Газа» остался уникальным. В истории врачевания он обозначил (эксплицитно выразил, сказали бы современные историки) начало гуманистической традиции, столь характерной для отечественной медицины во второй половине девятнадцатого и начале двадцатого веков. Самый яркий лидер клинической медицины в СССР в 20-е – 30-е годы (и жертва политических репрессий 1937 года) Д.Д.Плетнев напомнил о «словах великого русского гуманиста Х1Х века доктора Газа: «способность к снисхождению не есть какая-то добродетель; это простая справедливость», и назвал самых известных из тех, кто шел в России трудным путем врача-филантропа: «С благоговением вспоминаем мы великих русских гуманистов: доктора Газа, доктора Франковского, профессора Гиршмана» (Д.Д.Плетнев. Избранное. М., 1989, с. 299, 301). Владислав Андреевич Франковский (1819 – 95) –харьковский детский врач, акушер, инфекционист – днем и ночью лечил бедняков на свои собственные средства, основал первую в России провинциальную детскую больницу (1878) и прославился благодаря «массе добра», сделанной им; с полувековым юбилеем подвижнической работы поздравляли его не только российские коллеги, но и лидер всей европейской медицины Р.Вирхов. Леонард Леопольдович Гиршман (1839 – 921) – врач-офтальмолог, профессор Харьковского университета, демократ, оставивший университет в 1905 году в знак протеста против незаконных репрессий по отношению к студентам, - пользовался такой любовью населения, что для него на средства, собранные жителями Харькова, построили и в 1908 году открыли глазную больницу с амбулаторией, которыми он руководил до конца жизни. Были, конечно, и другие. Так, Феофил Гаврилович Яновский (1860 – 928) – профессор Киевского университета, крупнейший специалист по болезням легких и почек, первым из клиницистов избранный в Академию Наук Украины (1927), - был символом бескорыстия, доброты, принципиальности, был избран «судьей чести» Киевского общества врачей; при жизни и он удостоился народного звания «святого доктора», а хоронил его тоже «весь Киев»: путь до кладбища был убран белыми лилиями, процессия останавливалась и покойного поочередно отпевали по православному, католическому и иудейскому обрядам. «Свой Гааз» был и в Минске: Л.З.Копелев, автор прекрасной книги «Святой доктор Федор Петрович» (1993), ссылаясь на «Дневник писателя» Ф.М.Достоевского, напомнил нам о докторе Гинденбурге – немце, протестанте, который сделал столько добра и умер в такой бедности, что весь город хоронил его как святого и над его могилой держали речь и пастор, и раввин – и оба плакали. Мы не знаем, какими критериями руководствовалась История, когда так своевольно распорядилась посмертной их славой – одних канонизировала, других предала забвению. Важнее другое: в новых условиях жизни общества, с иными ценностными установками, иной моралью, не забыть бы их всех окончательно вместе с гуманным началом врачевания! Ведь только незрячему не видно, что современная медицина, здравоохранение нуждаются в этом уходящем начале, быть может, больше, чем когда-либо.