Сокольский
Владимир Бородулин, Виктор Тополянский
ЛИШНИЙ ЧЕЛОВЕК: Доктор Г.И.Сокольский в Москве середины XIX века
1.
«…Что это за город? Справедливый Боже!»
А.Комаров. Отрывок из письма
В октябре 1859 года редакция «Свистка» - сатирического приложения к журналу «Современник» [1] - опубликовала стихотворение А.М.Комарова «Отрывок из письма», с посвящением Г.И.Сокольскому. Автор стихотворения – входивший тогда в известность поэт (конечно, из «третьего ряда» той блистательной литературы) Андрей Комаров - происходил из купеческой семьи, писал юмористические рассказы и стихотворные пародии, переводил из Г.Гейне и других немецких поэтов и умер в 50 лет от тяжелой болезни[2]. Трудно оставить без внимания близость эмоционального восприятия городской среды того времени у автора пародийного стихотворения и у Сокольского, которому оно посвящено: «Москва так странно сотворена…» - говаривал Сокольский. Однако речь в стихотворении идет, скорее всего, не о Москве, а о Старой Руссе - популярном тогда курорте, куда московские врачи посылали пациентов, страдающих «грудными болезнями» (об этом косвенно свидетельствуют датировка стихотворения и сведения из биографии поэта).
В сборнике «Стихотворения Андрея Комарова»[3] Г.И.Сокольскому посвящено еще одно произведение – на этот раз лирического плана - «Городок»; оно завершается словами: «Раны ль сердца исцелились – или умерло оно??». В те годы Сокольскому – за пятьдесят, поэт – на 20 лет моложе, но говорит о больном сердце, близкой могиле. Раны сердца могут быть, конечно, любовными, а близкая могила – литературным штампом, но закрадывается мысль о другом подтексте: в середине XIX века преобладающей патологией сердца и нередкой причиной преждевременной смерти были ревматизм и вызванные им пороки сердца, а лучшим знатоком грудных болезней, в том числе и ревматического поражения сердца, был именно Г.И.Сокольский. Не исключено, что дружеские отношения столь разных по возрасту и профессии людей развивались в процессе общения врача и пациента.
И личность, и жизнь, и след в науке профессора Московского университета Григория Ивановича Сокольского (1807 – 1886) столь необычны, противоречивы, украшены таким числом неснятых вопросов и «белых пятен», что выглядят историей прямо-таки детективной и сами собой напрашиваются на сотворение одной из медицинских легенд. Широко расставленные годы жизни Сокольского не должны никого обманывать – он умер в глубокой старости одиноким и больным, бедным и давно забытым. В Московском университете второй половины 1830-х – первой половины 1840-х годов Сокольский блистал как яркая звезда медицинского факультета; однако кафедры терапевтической клиники, на которую претендовал, он так и не получил, а в 40 лет был отправлен в отставку – то ли «по прошению», то ли «без объяснения причин»?
Вклад его в копилку медицинской науки (мы вернемся к рассмотрению этого вклада позже) представляется исключительным, но вскоре после ухода из университета профессор был «потерян», забыт – прежде всего, в университетской среде. Так, в двухтомном биографическом словаре, специально посвященном университетским профессорам и выпущенном в свет всего через семь лет после увольнения Сокольского, о нем сказано на удивление скупо (всего одна страница, тогда как сменившему его на кафедре Н.С.Топорову, например, посвящено пять с половиной страниц) и невыразительно[4]. Знаменитый журнал В.А.Манассеина «Врач» - трибуна научной и общественной медицинской мысли в России – откликнулся на смерть Сокольского кратким формальным сообщением в рубрике «Хроника», завершившимися единственной содержательной строкой: после выхода в отставку «жил почти затворником»[5]. Если бы не диссертационное исследование Н.М.Богданова по истории кафедры частной патологии и терапии, где Сокольский, конечно, представлен полноценно[6], уместно было бы говорить о целом «веке умолчания». Только в середине XX века публикациями А.Г.Лушникова[7] и других советских историков медицины и терапевтов фигура Сокольского была заявлена как одна из ведущих в истории отечественной клиники внутренних болезней первой половины XIX в.
Разрозненные биографические сведения позволяют говорить о том, что жизненный путь Сокольского как бы распадается на несколько этапов; на каждом из них он выступает в совершенно новой роли; соответственно, и восприятие его личности в профессиональной и более широкой социальной среде, по сохранившимся воспоминаниям современников, становится иным. Первый – двадцатилетний - период его самостоятельной врачебной жизни начинается с окончанием Московского университета, и почти все, что известно о Сокольском, относится именно к этому двадцатилетию; здесь – его прижизненная слава и исторические заслуги. Однако и к этому периоду много вопросов и мало вполне достоверных ответов. Второй период начинается с увольнения из университета; Сокольский становится популярным в городе частнопрактикующим врачом (конец 40-х – конец 50-х годов XIX века). Третий период – четверть века одиночества.
Согласно большинству источников, он родился 12 марта 1807 г.[8] в семье протоиерея И.Сокольского. Московский священник, несомненно, обладал оригинальным складом мышления и склонностью к решению методологических проблем. Н.И.Пирогов, вспоминая о своем московском детстве, писал: «В то время, когда еще читались и были в ходу такие книги, как «Разрушение Коперниковой системы» (изданное в Москве священником Сокольским), в школе мы получали какие-то отрывочные понятия о земном шаре…»[9]. Пробыв недолго в духовном училище, Григорий Сокольский продолжил обучение в гимназии, а затем в Московском университете, который окончил в 1828 г. «лекарем 1-й степени». Этот путь в естествознание был в то время характерным для пытливых выходцев из духовного сословия. В числе наиболее способных выпускников он был отобран для подготовки к преподавательской деятельности в Профессорском институте при Дерптском университете (1828 – 1832). В Дерпте его сокурсниками были не только Н.И.Пирогов, Ф.И.Иноземцев, А.М.Филомафитский – будущие светила отечественной медицины, но и будущие выдающиеся представители гуманитарного знания (в частности, правовед, историк философии, педагог, почетный член Петербургской академии наук П.Г.Редкин). Нетрудно предположить, сколь существенным было взаимное влияние этих ярких интеллектуалов.
Затем, «для усовершенствования в науках», Сокольский работал в клиниках Берлина и Вены. Этот период его жизни получил отражение в воспоминаниях Пирогова: «Третий московский оригинал между нами был Григорий Иванович Сокольский, приобретший между нами известность постоянными сражениями с профессорами и вообще с начальством»: «за его выходки против немецких профессоров они его сильно прижали и не выслали вместе с нами за границу, а отослали в Петербург для дальнейшего усовершенствования к Карлу Антоновичу Мейеру, в Обуховскую больницу, которому он потом так насолил столкновениями при постели больных, что тот рад был от него отделаться, и через год Сокольский явился к нам в Берлин, а здесь выкинул весьма рискованную для того времени штуку, выехав из Берлина без паспорта в Цюрих, к Шенлейну, и в Париж…Григорий Иванович был человек недюжинный; я его любил за его особенного рода юмор»[10]. Наглядные примеры такого вольтеровского «юмора» - парадоксального, язвительного до беспощадности, простирающегося на всё и всех – он будет щедро раздавать до конца своей жизни; достанется и Пирогову: их взаимная привязанность была, видимо, обоюдоострой. По свидетельству Л.Ф.Змеёва, Сокольский «не стеснял своего богатого юмора в обрисовке научных и житейских талантов Пирогова»[11].
При документальном изучении биографии Сокольского складывается впечатление, что не только каждое его перемещение в пространстве, но и каждое его движение по службе сопровождалось явным или внутренним конфликтом. Официальная справка свидетельствует[12]: «назначен в Казанский университет 1835 г. сентября 11-го, где поручено преподавание терапевтической клиники и патологической семиотики, 1835 года ноября 16-го. – Из Казанского перемещен в Московский университет в звании экстраординарного профессора для преподавания частной патологии и терапии, 1835 г. декабря 31-го». Что же было причиной такого скоропалительного перемещения? Ведь Сокольский до половины октября оставался в Петербурге, по распоряжению министра народного просвещения изучая больничные заведения, в Казань прибыл только 3 ноября, а пробную лекцию на тему «О тех условиях, какие служат основанием врачебной диагностики при постелях больных» прочитал 22 ноября 1835 г.[13] Ответ на этот вопрос содержит письмо Сокольского, адресованное Д.П.Голохвастову – помощнику попечителя Московского учебного округа и одной из ключевых персон в судьбе Сокольского[14]. Это письмо очень ярко характеризует и жизненную позицию автора, и состояние врачебного образования в стране, и культурную среду губернских городов:
«Ваше Превосходительство Милостивый Государь! Заслужив особенное внимание его Сиятельства, Господина Попечителя Московского университета и Вашего Превосходительства во время бытности моей в Москве, осмеливаюсь теперь сообщить Вам некоторые сведения о моей должности при Казанском университете.
Пользуясь неожиданной благосклонностью Его Превосходительства Господина Попечителя здешнего университета, я немедленно по приезде сюда вступил в должность клинического преподавателя «…». Занимаясь в клинике в течение месяца, я скоро понял, что здесь уважается не столько врачебная образованность, сколько техника: факультет и студенчество остаются очень довольны тем, что в клинике никто не умирает; студенты более всего замечают рецепты мои, нежели представляемый им анализ болезней, который их мало интересует. Сие, впрочем, очень понятно: интерес к науке может родиться только при прочном знании оснований науки, которые моим студентам никем не сообщены и о которых я при постели больного толковать не могу. Сие я говорю не в порицание моих слушателей, ни даже в порицание их наставников, но в сожаление о недостаточности сообщенного им учения. Пусть каждый благолюбящий врач рассудит, можно ли анатомии научиться по рисункам, можно ли быть врачом, не имея понятия о патологической анатомии, еще более – не имея случая никогда видеть вскрытие трупа? И это суть собственные признания моих слушателей. Созерцательные сведения, составляющие сущность и реальность врачебной образованности (речь идет о наблюдении, опытном знании – В.Б., В.Т.), здесь известны только понаслышке. «…» здешний факультет есть страна дикая и бесплодная, где все целебное искусство состоит в собрании нескольких рисунков, а наука – в повторении допотопных идей. Из сего, Ваше Превосходительство, изволите видеть, что я здешнему факультету не могу принести такой пользы, которую предполагает себе Господин Министр. Его слова «там есть охотники учиться, но некому учить» совершенно справедливы; но он для сего должен был гораздо прежде прислать сюда хороших учителей анатомии, физиологии, химии, патологии и хирургии, - и тогда мои клинические наставления, как результат наук врачебных, могут в учащемся родить внутренний интерес, которого теперь нельзя пробудить звонком к лекции или другими механическими принуждениями. Доколе оные потребности не удовлетворяются, дотоле мою кафедру с равною пользою для учащихся может занимать всякий толковый штаб-лекарь, приобретший некоторую наглядку больных.
Для меня непонятны распоряжения правительства, когда оно, употребив более 13 тысяч на мое воспитание, посылает меня в страну, где я не имею средств быть полезным. Для меня нужна библиотека – здесь оной не существует; мне нужны приготовленные слушатели – я их не могу получить; мне нужна анатомия – провинциальные предрассудки сего не позволяют; мне нужны сведущие сотрудники – я таковых не нахожу, - чем же я могу удовлетворить ожиданиям отечества?? «…» Но и мои личные обстоятельства в сем деле должны быть сколько-нибудь уважены. «…» Казань есть не только в Европе, но и в России дальняя провинция, где умолкает и глохнет всякий разум, где видна одна только животная сторона людей и где образованный человек не встретит ни одного предмета, который бы веселил сердце, ни одного человека, которого беседа могла бы исполнить приятным чувствованием. Груды снегов, пронзительные ветры степные, дикий голос чуваш и татар, - это есть более ссылка, нежели жилище тому, кто готовил отечеству в течение 12 лет полезные сведения. Громкое титло клинического учителя меня не льстит в Казани, а равно обещаемое вскорости достоинство ординарного профессора может быть только удовлетворительным мелочному самолюбию людей.
Имея в виду все невзгоды моей службы, я имел дерзость недавно писать к Его Сиятельству Господину Попечителю Московского университета и повторял еще мою просьбу об изведении меня из степей. С сей же просьбою обращаюсь теперь и к Вашему Превосходительству, льстя себя уверенностью, что, несмотря на полноту медицинского факультета в Москве, помещение меня в оном сочтете не излишним. Предложенные мною для сего 7 пунктов суть такие условия, на которые из русских врачей никто не согласится. Я надеюсь в Москве иметь достойнейших слушателей, а внимательное начальство Московского университета усугубит мою деятельность, которой плоды родятся и зреют только при благотворном влиянии Покровителей.
Вашего Превосходительства с истинным почитанием честь имею пребыть доктор Сокольский. Казань, декабря 12 дня 1835 г.»[15].
Описанная ситуация ставит под сомнения правомерность встречающихся в историко-медицинской литературе указаний на значительный научно-педагогический вклад профессора Сокольского в «казанский период» его деятельности. Зато не вызывает сомнений неизменно сопровождающий Сокольского конфликтный фон; в его письме внятно изложена позиция одной из сторон – так пусть будет выслушана и другая сторона. Рукопись пробной лекции (по свидетельству В.Ю.Альбицкого, она хранится в научной библиотеке Казанского университета) не была напечатана, поскольку декан медицинского факультета сопроводил ее следующим заключением: «Г.Сокольский своими сочинениями и преподаванием доказывает познания, способности и охоту, которые приобрел как чтением, так и слушанием лекций в Университете и в Академии, в России и за границей. Его изустное преподавание и писаная лекция с большими, однако же, недостатками в отношении к ясности понятий, связи в них и к порядку в изложении. В изустном преподавании он…, что всего важнее, высказывает в своем предмете более сомнительные стороны, нежели старается убеждать в истинах науки. Опытность может со временем уничтожить такого рода недостатки, но по крайней мере теперь ему необходимо выбрать руководство, которого держаться строго…»[16]. Как видно, личность и среда в данном случае не очень соответствовали друг другу.
Высокое начальство прислушалось к дерзкой, жестко аргументированной просьбе молодого преподавателя и приняло решение, поразительное по скорости исполнения. По воспоминаниям И.А.Гончарова[17], в середине лета 1834 года путь из Москвы в Казань в дилижансе занимал четверо суток; в декабре 1835 года переезд Сокольского из Казани в Москву мог продолжаться и дольше, определяясь, главным образом, морозами, ненастьем, снежными заносами на дорогах и выносливостью лошадей. Но так или иначе, а уже через две с половиной недели после отправки письма он стал преподавателем Московского университета. Распоряжение о переводе Сокольского в Москву принадлежало, очевидно, попечителю С.Г.Строганову – аристократу, известному коллекционеру, обладателю богатого собрания русских монет[18] и, главное, доброжелательному покровителю чуть ли не каждого знакомого ему одаренного и оригинально мыслящего человека. «С наружными повадками высокопоставленного вельможи Строганов соединял умение входить в тесное общение с теми людьми науки, в которых он видел ученые достоинства, знание, талант и истинную преданность делу просвещения. К той профессорской молодежи, которая появилась теперь на кафедрах и представляла собою новое поколение университетских деятелей, Строганов отнесся с глубокой симпатией и неизменно оказывал ей поддержку…Этим дружным взаимодействием просвещенного и благожелательного просветителя и молодых талантливых и широко мыслящих профессоров и был достигнут блестящий расцвет Московского университета в десятилетие 1835 – 1847 г., которое так и было прозвано «строгановским десятилетием».[19] При таких неординарных обстоятельствах начался московский этап врачебной деятельности Г.И.Сокольского – время творческого расцвета и заслуженной славы.
2.
«Москва так странно сотворена, что в ней нельзя делать опытов ни в домах, ни в больницах»
Г.Сокольский. Учение о грудных болезнях…[20]
Деятельность нового профессора по кафедре частной патологии и терапии Московского университета Г.И.Сокольского протекала чрезвычайно интенсивно – и в учебном (что было обычно), и в научном (что было редкостью) плане: об этом можно судить по ее результатам, но прежде всего – по публикациям. Традиционно принято выделять две главные заслуги Сокольского в истории отечественной клинической медицины. В 1835 году отдельным изданием вышла его лекция «О врачебном исследовании помощью слуха…», прочитанная в Академии наук. Это исследование было первой в России и одной из первых в мире оригинальных работ, посвященных сравнительной оценке двух новых методов непосредственного исследования больного – перкуссии (выстукивания), по Л.Ауэнбруггеру – Ж.Н.Корвизару, и аускультации (выслушивания), по Р.Лаэннеку (ученик Корвизара, ставший наряду с учителем одним из основоположников научной клинической медицины). Пиететное отношение к «особенной гениальности» основоположника аускультации, книга которого «навсегда останется памятником образованности автора и образцом для врачебных монографий», не помешало молодому исследователю отметить некоторую недооценку перкуссии в классическом труде Лаэннека и подчеркнуть обязательность использования обоих диагностических методов, дополняющих друг друга. Оппонируя ученику Корвизара П.Пиорри, предложившему проводить топографическую перкуссию с использованием плессиметра, Сокольский рекомендовал непосредственную перкуссию: «Один или два пальца левой руки врача, наложенные для этой цели на грудь, могут служить не хуже, даже, по моему мнению, гораздо лучше плессиметра»[21]; в 20 веке эта точка зрения стала общепринятой. В той же лекции подробно охарактеризована звуковая картина, наблюдающаяся при выслушивании сердца (главным образом, здорового; некоторые патологические феномены кратко упомянуты).
Вторая историческая заслуга Сокольского состоит в том, что практически одновременно с Ж.Б.Буйо (еще один представитель великой клинической школы Корвизара - выдающийся парижский клиницист), и независимо от него, он дал клинико-анатомическое описание ревматизма (1836[22], 1838) как общего, а не только мышечно-суставного заболевания, с преимущественным страданием сердца, и указал, что «большая часть органических пороков сердца происходит от недоглядки и неправильного лечения» этой болезни. Со времени работ Буйо и Сокольского у клиницистов стало постепенно формироваться современное представление о ревматизме как системном заболевании; поэтому советские терапевты и историки медицины называли ревматизм «болезнью Буйо – Сокольского». Однако равновеликой можно считать и третью историческую заслугу Сокольского перед отечественной клиникой: в его трудах громко заявлено клинико-анатомическое направление развития медицины[23].
Становление отечественной клиники внутренних болезней как самостоятельной учебной дисциплины, а затем и области медицинской науки происходило в первой половине XIX века на основе достижений европейского естествознания и европейской клинической медицины. Последователь великого французского врача-естествоиспытателя Р.Лаэннека (1781 – 1826) и одного из основателей научной клиники в Германии И.Л.Шенлейна (1793 – 1864), Сокольский относил медицину к области естественных наук, требовал ее изучения не только у постели больного, но и в секционной (ставил задачей «заслуги патологической анатомии приложить к изучению практической медицины и, таким образом, сблизить две несправедливо раздвинутые ветви одной и той же науки»[24]), а также и в химической лаборатории, ибо предмет естественных наук «составляет не то, что люди думали или думают, но то, до чего они дошли и что знают»[25]. Важно отметить, что в первой половине XIX века именно внедрение во врачебную практику и клиническое преподавание методов перкуссии и аускультации и клинико-анатомических сопоставлений обеспечивало становление отечественной клинической медицины как естественнонаучной области знания, и Сокольский был, наряду с М.Я.Мудровым и А.И.Овером в Москве и К.К.Зейдлицом в Петербурге, среди пионеров этого движения в России.
Главным трудом в творческом наследии Сокольского безусловно являются лекции «Учение о грудных болезнях», опубликованные в 1838 году и написанные в духе Лаэннека[26]. В этой книге, созданной на основе сопоставления клинических данных (в том числе результатов обследования больных с помощью перкуссии и аускультации) и секционных наблюдений, он специально выделил главу «Ревматизм сердца»; дал подробную клинико-анатомическую характеристику туберкулеза легких; описал шум падающей капли как признак экссудативного плеврита, симптомы тромбоза предсердия; указал, вопреки Лаэннеку, на возможность перехода воспаления легкого в абсцесс легкого. Любопытно, что по поводу грудной жабы (то есть стенокардии и инфаркта миокарда, превратившихся в 20 веке в «проблему №1» здравоохранения развитых стран) он, вслед за Лаэннеком и другими авторитетами европейской медицины, считал, что «писатели врачебные сделали болезнь сию гораздо страшнее, нежели какова она в самом деле есть», и не видел ее связи с окостенением венечных артерий сердца. Он говорил, что «в Москве ничего не слышно о сей болезни», но отмечал, что один случай ее он все же наблюдал: «сия больная и ее болезнь не привлекли на себя внимание врачей. Откуда-ж такое хладнокровие к страданиям ближнего и науке? Угадать не трудно: она беднейшая женщина!» У историков медицины нет разногласий в оценке этой книги: она прочно вошла в «золотой фонд» памятников отечественной медицинской мысли.
Представления Сокольского о воспалении легких и плеврите, отраженные в «Учении о грудных болезнях», были подробнее изложены в его монографии, специально посвященной болезням легких[27]. Используя тот же подход к изучению проблем патологии, то есть данные новых методов непосредственного исследования больного – перкуссии и аускультации, и сопоставление клинических признаков и секционных данных, он описал течение различных форм пневмоний. Выполненные им исследования «по патологической морфологии крупозной пневмонии считаются классическими, и позднейшим исследователям мало что удалось добавить к описанию макроскопической картины изменений при этом заболевании»[28].
Удивительный для того времени факт: во второй половине 1830-х годов Сокольский ежегодно публиковал одну или две крупные работы. Как же мог молодой ученый, перегруженный обязанностями преподавателя, сделать так много всего за несколько лет? Цена была высокой: он шел в медицине путем Лаэннека, жертвуя всем и отдавая себя любимому делу целиком. И он сам в 1839 году дал исчерпывающий ответ на этот вопрос – в письме, отложившемся в Центральном государственном архиве литературы и искусства (в фонде коллекционера Г.М.Залкинда):
«Ваше Превосходительство Милостивый Государь!
По назначению медицинского факультета я занимался в течение последних двух месяцев с гг. студентами преподаванием им уроков общей терапии и руководством в испытании и лечении внутренних болезней в клинике. Я употребил при сем всё, что может доставить реальную пользу учащимся врачебной науке, излагая мои лекции ясно, подробно и с возможною консеквентностию (последовательностью –В.Б., В.Т.), а в клинике употребляя надежнейшие способы к испытанию болезней. Я проводил в моих занятиях со студентами 2-го, 3-го и 4-го отделений более 17 часов в неделю, а в домашних к тому приготовлениях почти всё остальное время.
За эти труды вместо благонамеренного поощрения я получил одни неудовольствия от факультета…(конец фразы неразборчивым почерком – В.Б., В.Т.). В моих преподаваниях найдены ереси, недостатки, бессмыслица и сии вздорные мысли переносятся в головы некоторых моих слушателей, и вероятно скоро достигнут до Вас.
Я провел ровно 13 лет в занятиях врачебною наукою; для ней отказался от выгодной службы в Петербурге; для ней оставил своих родителей в бедности и старости; для ней пешком прошел всю Европу с желанием видеть и научиться; для ней и теперь живу нищим; за сии самопожертвования мне остались утешением лестный отзыв обо мне людей, обессмертивших себя в настоящее время европейскою славою, и достойные ценители трудов моих в Петербурге. Ваше превосходительство можете судить, сколь обидно после сего слышать порицание от людей, не известных ученому свету никакими заслугами ни вне, ни внутри отечества, даже не оказавших никакой особенной черты на поприще школьной должности, исключая может быть давности службы, которая не составляет положительной добродетели.
При том я не понимаю, сколь дерзкие суждения можно сделать по таким двум лекциям, из которых одна была предисловие к науке, а в другой содержались общие взгляды на врачебную диагностику. Но и в сих каждый мыслящий врач, хотя несколько знакомый на поприще врачебной литературы, найдет достоинство содержания.
Посему я не нахожу другой причины моего бесславия, кроме той, которая таится в человеческом сердце, которая всегда была столь гибельна для наук и о которой я, как бы предчувствуя, говорил на первой лекции в лицо моим будущим судиям.
Но кривые толки не могут меня остановить, они могут только препятствовать моим занятиям. Люди, подстрекаемые страстями, не могут быть моими судиями. Для сего я решился переписать на празднике преподанные мною лекции, дабы отослать оные к достойнейшим ценителям, чем надеюсь в глазах моих слушателей скоро смыть пятна незаслуженных порицаний, о чем уведомляя Ваше Превосходительство, имею честь пребыть Вашего Превосходительства
С истинным почитанием доктор Г.Сокольский
декабря 22.1839»[29].
Адресат письма не установлен, но, учитывая российский Табель о рангах, можно думать, что оно направлено либо цензору и ректору университета М.Т.Каченовскому[30] (утвержден ректором в 1837 г.; однако какая-либо иная переписка Сокольского с ним нам не известна), либо, минуя ректора, прямо «Покровителю» - помощнику попечителя Д.П.Голохвастову (что гораздо вероятнее и что было вполне «в стиле» Сокольского; самого попечителя можно исключить, поскольку к графу С.Г.Строганову следовало обращаться «Ваше Сиятельство»). Что касается имен ученых, «обессмертивших себя в настоящее время европейскою славою», то здесь с равной вероятностью могут фигурировать Ж.Б.Буйо, И.Л.Шенлейн и другие видные клиницисты Парижа, Вены и германских университетов. Нет ясности и в вопросе о том, кого из своих недругов имеет в виду Сокольский под «людьми, подстрекаемыми страстями», которых он отводит от роли «судий». Тем не менее одна из вероятных кандидатур на роль его «злодея» имеется: косвенным указанием могут служить письма профессора (с 1849 г.) Московского университета Н.С.Топорова (вероятно, еще одна «ключевая фигура» в детективе о служебной карьере Сокольского) тому же Голохвастову - к этим письмам еще предстоит вернуться при рассмотрении причин скоропостижной отставки Сокольского.
О содержании «предисловия к науке» и «общих взглядов на врачебную диагностику», послуживших предметом резкой критики, что стало, в свою очередь, поводом для приведенного письма, можно составить представление на основе опубликованного труда «Показание общего содержания специальной патологии»[31]. После краткого введения автор переходит к рассмотрению болезненных явлений и начинает с разъяснения важной методологической позиции, с которой любопытно познакомиться и сегодня: «Болезненные явления должно не иначе понимать, как и прочие явления природы, ибо жизнь больная хотя не составляет нормальное, однако есть естественное состояние человека. О сущности оных, как и всех естественных явлений, мы не имеем сведений. Все рассуждения врачей о ближайших причинах болезней, продолжавшиеся до 1827 года[32], наполнены не оправданными ничем положениями, кои не сделали никого умнее в кабинете, а еще менее будут полезны нам у постели больного. Мы можем только постигать внешнюю форму явлений и частию угадывать причинное соотношение оных; но сущность явлений, или причины причин, удалены от нашей чувственности и сокрыты в Божеском сознании. В простудном воспалении глаза сосуды соединительной оболочки идут только до роговой, а в золотушном – на самую роговую. От чего зависит сие различие? Еще ни один окулист не объяснил». Эта ясная позиция почему-то не принята во внимание рядом исследователей (А.Г.Лушников и другие), объявивших Сокольского последовательным материалистом, каким он, конечно, не был, в отличие от своего предшественника на факультете и столь же известного профессора И.Е.Дядьковского (этот врач – философ полагал, что «Сама материя содержит в себе начало или основание всех своих действий»).
Вполне в духе времени Сокольский рассматривал все болезненные явления как «припадки органические или функциональные», ибо «материя и сила (в неорудной), организация и функция (в орудной), бытие и действие (в духовной природе) составляют первые элементы всякой жизни. Сделанное различие не предполагает, чтобы должно было отдать первенство или материи или деятельности: «…» сии два фактора суть вечно неразлучны «…», материя и сила могут только в разуме, но никогда в природе разделяться или друг другу подчиняться. Тот же закон повторяется и в патологической природе, где каждое явление нарушенного отправления зависит от измененной организации и притом таким образом, что известным припадкам соответствуют известные изменения организации. Посему если в трупе нашлись желчные камни, то не вероятно, чтобы больной страдал кашлем, одышкою или другими грудными припадками, ибо сии явления не согласуются с явлениями трупными» (естественно, далее следуют оговорки, что «органические изменения в болезнях не всегда идут параллельно с припадками функциональными»). Отмечая частую недостоверность так называемых субъективных, то есть ощущаемых самим больным, признаков болезни (например, мало образованные люди, тем более лица, склонные к ипохондрии или истерии, не в состоянии правильно оценить и объяснить свои ощущения), он отдавал приоритет объективным методам обследования больного (осмотр, ощупывание, выстукивание, выслушивание), «чтобы не больной, а сама болезнь говорила о своем присутствии. Сей способ исследования болезней есть вернейший и истинно сциентифический (то есть научный – В.Б., В.Т.): длинные расспросы больного о том, что он ел, что пил, где был, и другие проселочные дороги никогда не в состоянии довести нас верно до искомой формы болезни».
«Одно знание припадков не составляет полного понятия о болезни: для сего требуется соединение припадков в одно целое», подчеркивал он и говорил о труднейшей задаче врача, который «собственно не имеет перед глазами болезни в целости, но одни клочки оной» и должен «слепить эти клочки вместе, дабы составить полное целое – образ болезни; сие зависит единственно от творческой сметливости врача. Здесь заключается причина, почему распознавательные заключения не у всех врачей одинаковы, почему врачебные сочинения нередко содержат в себе то хаос, то поэзию. Однако из того не следует заключать, что медицина есть гадательное искусство, которому не настоит надобности в точности науки. Хотя и нельзя опровергнуть особенного практического навыка, но начала оного всегда находятся в науке».
Вместе с тем, Сокольский предупреждал своих слушателей об опасности излишнего увлечения «нозологическими» классификациями: «в природе не существует ни классов, ни родов, ни видов болезней как произведений разума, а существуют одни индивидуальные случаи: сии-то составляют тот чистейший источник, в котором врач может утолять любознательную жажду свою». Соответственно, на вопрос о том, как можно приобрести практический врачебный навык, он отвечал: «Для усовершенствования собственной опытности надлежит каждодневно посещать госпиталь дважды в день, утром и вечером, и кроме того делать самому описания виденных болезней…». Научная подготовка врачей, по его мнению, опирается только на анатомические и химические знания: «каталог знаний, врачебных и неврачебных, требующихся от врача, найдете вы у Иосифа Франка; он велик и страшен»; однако относительно прочих (кроме химии и анатомии) теоретических наук, «то очень хорошо, если кто оные знает; но кто и не знает, тужить не должен, буде имеет неповрежденность чувств и бескорыстную любовь к правде; с этими двумя качествами можно успеть более, нежели с приобретенной ученостью»[33].
Представляется бесспорным, что автор лекции выступал как врач-натуралист, носитель и пропагандист естественнонаучного направления развития медицины, достойный последователь Р.Т.Г.Лаэннека, И.Л.Шенлейна и других основателей европейской научной клиники. Вполне естественно поэтому его решение перевести и издать руководство Шенлейна[34]. При всех частных несогласиях Сокольского с Шенлейном содержание этого труда может приблизить нас к «представлению о том общем направлении, которого вероятно держался Сокольский в преподавании частной патологии и терапии»[35].
Однако в Биографическом словаре профессоров Московского университета сказано: «В преподавании этого предмета следовал Гризолю». Среди авторитетов, на кого ссылается или (чаще) с кем спорит Сокольский в своих трудах, Гризоль не значится. По ежегодным отчетам Московского университета руководство Гризоля стало использоваться Сокольским только на последнем году его преподавательской деятельности: «В изложении порядка материй он следовал Гризолю (Traite elementaire et pratique de pathologie interne. 2 ed. Paris, 1846) с тою разностью, что близкие между собою формы болезней, по их явлениям и месту, старался соединить в меньшее число классов для удобнейшего рассмотрения предметов и избежания частых повторений»[36]. До этого больше десяти лет он для изложения «порядка материй» использовал другие руководства; «самые же описания болезней деланы сообразно наблюдениям монографов»[37] (то есть авторов монографий, классиков европейской медицинской науки Лаэннека - для болезней легкого, Дж.Хоупа - для болезней сердца и т.д.).
Кроме Шенлейна, он перевел также «Руководство к практической медицине» выдающегося немецкого терапевта первой трети XIX века К.В.Гуфеланда[38], снабдив это издание многими комментариями «в пользу русских врачей». Замечания Сокольского свидетельствовали о редкой врачебной наблюдательности их автора и касались как внутренних, так и душевных болезней. Последнее не удивительно, так как кроме частной патологии и терапии он, первым в Московском университете, читал также курс душевных болезней, используя руководство В.Гризингера - выдающегося немецкого терапевта и основоположника научной психиатрии в Германии. Так, например, по поводу перемежающихся лихорадок он писал, что нервные и душевные болезни «или совершенно излечиваются лихорадкой, или только уничтожаются во время продолжения лихорадки» (предвосхищение идеи пиротерапии). Как сторонник «режима нестеснения» (введенного французским психиатром Ф.Пинелем) он говорил о недопустимости применения грубой силы по отношению к душевнобольным, требовал не связывать их, не привязывать к кровати. В комментариях же он был остро критичен и не мог удержаться – добавил-таки немного яда: Гуфеланд утверждал, что разграничение воспаления легких и плеврита – задача скорее анатомическая, чем практическая, поскольку эти заболевания, как правило, наблюдаются одновременно; Сокольский характеризовал это утверждение как «весьма опасное положение, оно дает повод к невнимательности и грубейшим ошибкам на практике. Эти строки недостойны и перевода, а потому только и оставляю, чтобы показать привязанность стариков к старине, врагов всякого нововведения, но не для того, чтобы им следовать».
Текст представленного выше письма Сокольского Голохвастову (1839) интересен и применительно к дискуссионному вопросу о клиническом преподавании в Московском университете в конце 1830-х – начале 40-х годов. По Уставу 1835 г. (с внесенными в него поправками) преподавание внутренних болезней велось уже не на одной кафедре «частной патологии, терапии и клиники», а на двух самостоятельных кафедрах двумя профессорами; Сокольскому досталось чтение систематического демонстрационного курса внутренних болезней (частная патология и терапия), а Х.Г.Бунге - семиотика и «клиника в больнице» (терапевтическая клиника)[39]. Таким образом, своей клиники у Сокольского не было. Но он пишет, что по заданию факультета преподавал студентам в клинике, «употребляя надежнейшие способы к испытанию болезней». Есть и другие свидетельства его настойчивых попыток вести преподавание методом, максимально приближенным к клиническому. Так, в 1840 г. он писал: «Полагая очень наставительным для учащихся упражнять себя наглядкою больных, я прошу у совета позволения брать из нашей учебной больницы по одному больному один раз в неделю, дабы я смог над ними делать своим слушателям изустные демонстрации болезней, не входя в рассуждение о лечении их»[40]. Его основные научные труды тех лет, где широко использован метод сопоставления клинических и секционных данных, также говорят о том, что он продолжал наблюдать больных не только в амбулаторных условиях, но и в клинике. И, разумеется, он претендовал на кафедру терапевтической клиники, освободившуюся в 1842 году после отставки Бунге. В его пользу было и решение Ученого совета университета, поддержанное попечителем учебного округа. Но вопреки традиции министр не учел мнение университета и назначил на эту кафедру другого претендента – профессора аналогичной кафедры Московской медико-хирургической академии А.И.Овера.
В конце 1845 года было утверждено «Дополнительное постановление для медицинского факультета Московского университета», в подготовке которого активно участвовали профессора университета – хирурги Ф.И.Иноземцев и А.И.Поль, терапевт А.И.Овер; в соответствии с этим постановлением были учреждены факультетская и госпитальная терапевтические клиники, открытые в 1846 году[41]. Однако Сокольский не был привлечен к разработке проекта этой важной реформы высшего медицинского образования в России и не получил не только факультетской (занятой Овером), но и госпитальной клиники, куда пригласили из Дерптского университета его бывшего адъюнкт-профессора (1838 – 1844) И.В.Варвинского.
Продвижение профессора Сокольского по Табели о рангах проходило в соответствии с принятыми правилами: «за выслугу узаконенных лет» он был «Всемилостивейше пожалован в статские советники»[42], состоял членом Совета Московского университета (любопытная подробность: именно ему как члену Совета было поручено уведомить медицинский факультет о распоряжении министра народного просвещения «определить ординарным профессором госпитальной терапевтической клиники при Московском университете» профессора Дерптского университета Варвинского[43]). . Но в отличие от своих коллег, увешанных орденами (Иноземцев, Овер, Поль и другие), за 13 лет профессорской деятельности он не был удостоен ни ордена, ни даже медали. Можно утверждать, что карьера его в университете складывалась весьма своеобразно и отнюдь не безоблачно.
3.
«Кто такое есть практический врач в Москве?» Г.Сокольский. Отзыв на монографию Н.И.Пирогова…
В 1836 г. из Императорского Московского университета был уволен в отставку профессор терапии И.Е.Дядьковский –«мощный талант русской медицины» (Л.Ф.Змеев), властитель дум, кумир (его называли «сиреной») университетской молодежи. Спустя 12 лет история повторилась: в 1848 г. уволили Сокольского, сорокалетнего профессора в расцвете сил, известного ученого. Эпоху было принято именовать «николаевской реакцией», и в советской историко-медицинской литературе в начале второй половины 20 века сложилась клишированная оценка этих событий: во время господства уваровской формулы «православие, самодержавие, народность» и погрома в российских университетах два блестящих профессора Московского университета, считавшихся гордостью его медицинского факультета, один за другим были изгнаны из него за свободомыслие и материалистические взгляды, которые были несовместимы с официальной идеологией, объявившей войну «духу вольнодумства и лжемудрия». Такое «клише» было особенно удобно сторонникам концепции «единой русской врачебной школы», неизменно прогрессивной и материалистической[44], однако оно не позволяло избавиться от очевидных вопросов – по крайней мере, в отношении Сокольского.
Прежде всего, сама эта концепция, созданная в угоду идеологическим штампам советского периода, теперь утратила всякий смысл. Нет никаких научных оснований для объединения русских врачей от Мудрова (а то и еще раньше – от С.Г.Зыбелина в 18 веке) до Сокольского в гипотетическую «единую школу»; в частности, ничего общего в мировоззрении, методологии и клинических интересах Дядьковского и Сокольского уже не разглядеть. Действительно, материализм Дядьковского простирался до безусловного атеизма – на лекции он мог раскрывать студентам естественнонаучное происхождение «нетленных мощей» (что сыграло свою роль в его увольнении из университета); вопреки всем традициям и правилам «приличного поведения», безбожный материалист Дядьковский отказался от последнего причастия. Сокольский же прочно стоял на платформе так называемого естественнонаучного материализма, который никому - от И.Ньютона до Р.Вирхова - не мешал ладить с Богом. Свободомыслие и критический склад ума – на фоне окружающего сонного царства – выделяли и Дядьковского, и Сокольского, однако первый был близок к декабристам, а второй стоял, по-видимому, на позиции весьма умеренных либералов – западников (со всеми, разумеется, поправками на особенности его личности и самобытность его взглядов, что не позволяет безоговорочно вписать его ни в какую карту политического пасьянса того времени). Среди учителей Сокольского в университете несомненное влияние на него оказал М.Я.Мудров; учителем Дядьковского называют другого классика нашей медицины – Е.О.Мухина[45]. По своим научным интересам Дядьковский был клиницистом–физиологом, ранним «нервистом», Сокольский же доверял секционному ножу, а не робким экспериментам на нервной системе и туманным теоретическим рассуждениям; оставляя физиологию будущим поколениям исследователей, он - вслед за Мудровым - развивал клинико-анатомическое направление в лечебной медицине. Можно утверждать, что Дядьковский и Сокольский были учеными разного склада и шли в своей специальности разными путями; они не принадлежали и не могли принадлежать к общей научной клинической школе.
Примечательно, что ни один из исследователей не обнаружил ни в архивах, ни в литературных источниках каких-либо конкретных доказательств именно политических мотивов как причины отставки Сокольского; вообще все суждения по поводу его отставки основаны на впечатлениях современников, слухах, догадках. Так, Н.И.Пирогов вспоминал, что Сокольский в Москве «также не ужился в университете и вышел в отставку до эмеритуры (то есть до получения звания заслуженного профессора – В.Б., В.Т.), больно сострив на одном экзамене над попечителем Голохвастовым»[46]. В официальных документах причины увольнения обычно не фиксируются; соответственно, в университетском отчете за 1848 – 49 учебный год сказано предельно скупо: «произошли следующие перемены в чиновниках и преподавателях…Уволены: ординарный профессор Сокольский, ассистенты…»[47]. Биографический словарь профессоров Московского университета констатировал увольнение Сокольского «по прошению». Официальный историограф университетской кафедры частной патологии и терапии, говоря о Сокольском, прямо писал, что ничего не известно «о тех причинах, по которым он так рано оставил университет», и невнятно комментировал: «По-видимому, вследствие неприятностей по службе»[48]. Но может быть, сохранились какие-то документы, позволяющие ответить на вопрос, как сама «жертва репрессий» трактовала причины отставки?
В отделе рукописей Российской государственной библиотеки хранятся письма Г.И.Сокольского к издателю журнала «Москвитянин» М.П.Погодину –историку, писателю, академику (всего 10 писем за 1840 – 71 годы, на 16 листах)[49]. В девятом и десятом письмах (датированных, соответственно, 30 июля и 14 декабря 1871 г., лл. 13 - 16), где обсуждаются интриги в высших эшелонах государственной власти, сказано: «А моя история в университете разве не была проделкою, и доселе мне непонятною?…». Из дальнейшего текста можно догадаться, что за этой «проделкою» он различает министра С.С.Уварова («отвратительно гордый характер. Везде я и я…») и своего однокашника по Дерптскому и коллеги по Московскому университетам Ф.И.Иноземцева («харьковского пройдохи», который втерся в доверие к министру, «завладел его душою» и «страшно баламутит дела нашего университета»). Следует оставить на совести автора писем резкие и однобокие, а потому несправедливые характеристики: Уварова никто не относил к людям, верным слову, чести и достоинству, но при этом он был выдающимся государственным деятелем России; Иноземцев не был лишен слабостей «светского льва», но и коллеги и студенты признавали в нем развитую нравственную личность, творчески мыслящего врача, выдающегося педагога и видного общественного деятеля. Но о какой именно «проделке» идет здесь речь? Возможно, о выдворении из университета, но с равной вероятностью – о назначении в 1842 г. на кафедру терапевтической клиники не Сокольского, а Овера. Так или иначе, но весьма откровенные письма с политически заостренным контекстом никаких других высказываний относительно причины внезапного увольнения не содержат.
Приходится признать, что сам Сокольский вряд ли связывал причину отставки с обвинениями его в материализме и оппозиционных общественно-политических взглядах. Да и погром университетов пришелся на конец первой, а не второй четверти XIX века. На пике этого погрома главными его жертвами стали Казанский и Петербургский университеты, тогда как Московского он коснулся менее всего. Это в Казанском университете по распоряжению попечителя – известного мракобеса М.Л.Магницкого – публично захоронили по православному обряду препараты анатомического музея. Ничего подобного в Московском университете не происходило. Не единая врачебная школа и не оппозиционные политические взгляды, а общая судьба объединила два ярких и разных таланта - Дядьковского и Сокольского: оба задыхались в атмосфере консервативной факультетской среды, и обоих эта консервативная среда выдавила из университета.
Если увольнение Дядьковского имело явную политико-идеологическую подоплеку, то приблизиться к пониманию подоплеки скоропалительной отставки Сокольского позволяет его психологический портрет. Кажется, нет такого его современника, который при сколько-нибудь подробном упоминании об этом удивительном человеке не отметил бы прямоту и резкость его суждений, бескомпромиссность своенравного поведения, ведущие к конфликтам поступки. Показательны его язвительно меткие афористичные высказывания – талантливый пример «несвоевременных мыслей»: о достойной жизни «без спеси к низшим и без подобострастия к высшим»; об эпохе – «век скучного многоглаголания»; о власти – «людей нельзя заставить кулаком почитать истину»; о коллегах-профессорах – желательно «чтобы люди, горящие усердием к народной образованности и общественному здравию, не прежде соделывались учителями народа, как после достаточного собственного образования»; об авторах многотомных трудов – «толковать без пощады обо всякой мелочи значит показывать обидную недоверчивость к понятиям читателей и увеличивать число слов, не увеличивая мыслей»; о любителях ссылок на авторитеты – «как скоро разум удаляется от законов мышления, то никакие цитаты не в состоянии предохранить его от заблуждения». «Человек, напитанный чужим умом, - полагал он - есть навьюченное чужой тяжестью животное»; о себе же говорил так: «Долгом считаю сказать, что все упоминаемые мною как патологические, так и анатомические положения многократно проверены собственными наблюдениями»). Свое отношение к цензуре он выразил в письме к Погодину (11 апреля 1842 г.), на ком лежала тяжесть личной ответственности за все напечатанное в его журнале: «Милостивый господин Михаил Петрович! Посылаю вам свою статейку для напечатания, если удостоится, в Москвитянине «…». Я не подписал своего имени для того, что Цензор берет на себя право марать смело, как скоро видит мою подпись; а потому прошу вас подписать под этой статьей мое имя, когда она выйдет из цензуры…». Как тут не приобрести явных врагов и тайных недругов!
Неуживчивость Сокольского, его постоянные язвительные высказывания, нараставшие с годами желчность характера и раздражительность создавали вокруг него атмосферу недоброжелательства, изоляции, готовили почву для административных преследований. Наряду с этим творческие (исследовательские, педагогические) устремления и приемы Сокольского, целиком обращенные к духу работ Лаэннека, Шенлейна и других провозвестников европейской естественнонаучной медицины второй половины XIX века, были слишком новаторскими, не находили, да и не могли еще найти понимание у его коллег по университету. Там преобладали профессора-консерваторы, лечившие и учившие по старинке, как их самих учили, на основе знаний, закрепленных в учебниках, и собственного врачебного опыта, без перкуссии, аускультации и тому подобных новомодных приобретений. Чрезвычайно демонстративна в этом отношении фигура Топорова – личности самобытной и заметной: студенты и коллеги по университету дали ему яркие, но взаимоисключающие характеристики, потомки же сохранили его в памяти об университете середины XIX века и сделали заметным персонажем историко-медицинской литературы.
«Топоров, Николай Силич, доктор медицины и акушер, ординарный профессор частной патологии, терапии и психиатрии, «…» статский советник, кавалер, имеющий знак отличия беспорочной службы за 20 лет, родился в Москве 1803 года ноября 27-го дня. По смерти отца своего, весьма бедного московского мещанина, «…» в 1812 году, во внимание к крайней бедности, не достигнув еще 10-летнего возраста, принят был в число казеннокоштных воспитанников Московского коммерческого училища»[50]. О «маленьком Топорове» хлопотал перед директором училища Т.А.Каменецким сам Мудров: «Ежели что можно сделать лучшее для него, то сделайте сие благодеяние «…» Ибо брат его, податель сего письма, мой возлюбленный ученик и наперсник»[51]. В 1827 году Топоров окончил медицинский факультет Московского университета; совершенствовался в практической медицине в Московском военном госпитале. Уже в качестве адъюнкта по кафедре патологической семиотики и терапевтической клиники (с 1936 г.) он завершил свое медицинское образование в европейских университетах и госпиталях, в том числе у Андраля и Буйо в Париже и у Шенлейна в Цюрихе; в Вене он изучал стетоскопию под руководством Шкоды, а патологическую анатомию – у Рокитанского (1838 – 1839). По возвращении в Москву после такой солидной разносторонней научной подготовки на кафедрах самых высоких европейских авторитетов он продолжал работать в терапевтической клинике под руководством Бунге, а затем Овера, и с января 1849 года сменил Сокольского на кафедре.
У Топорова учились такие классики медицины, как И.М.Сеченов и С.П.Боткин. Вспоминая. студенческие годы[52], Сеченов писал о себе: «с переходом на 3-й курс свихнулся в самом начале года в сторону от медицины «…». Виной моей измене медицине было то, что я не нашел в ней, чего ожидал, - вместо теорий голый эмпиризм. Первым толчком к этому послужили лекции по частной патологии и терапии профессора Николая Силыча Топорова – лекции по предмету, казавшемуся мне самым главным. Он рекомендовал нам французский учебник Гризолля и на своих лекциях очень часто цитировал его словами «наш автор». Купив эту книгу, начинавшуюся, сколько помню, описанием горячечных болезней, читаю «…» и изумляюсь – в книге нет ничего, кроме перечисления причин заболевания, симптомов болезни, ее исходов и способов лечения, а о том как из причины развивается болезнь, в чем ее сущность и почему в болезни помогает то или иное лекарство, ни слова. Думаю: видно, Николай Силыч и Гризоль устарели «…». Нужно, впрочем отдать справедливость лекциям Николая Силыча: для тех, кто не ожидал от него, как я, теории болезней, они могли быть даже поучительны, потому что, будучи большим практиком, он много говорил о виденных им интересных случаях». Этот текст сопровождает важное примечание автора: «Впоследствии, когда мы с Боткиным вспоминали наше студенчество, он всегда отзывался о Николае Силыче как очень умном человеке и хорошем практике. Некоторую отсталость его он оправдывал словами якобы самого Николая Силыча: «Зачем нам термометры да микроскопы, была бы сметка, мы и без них нажили Топровку» (на Малой Молчановке были два дома Топорова, и эту улицу медики прозвали Топоровкой)». Вместе с тем, представитель захарьинской врачебной школы Н.Ф.Голубов с негодованием писал, что Топоров даже в 1850-е годы вовсе отрицал методы перкуссии и аускультации, «называя их публично шарлатанскими приемами. И это тридцать лет спустя после смерти Леннека!»[53]. Такую же оценку преподавательской деятельности Топорова дал и Н.А.Белоголовый – сокурсник, друг и биограф Боткина[54].
Итак, превосходная подготовка у европейских светил не помогла? Топоров и «Топоровка» приобрели символическое значение, олицетворяя косность в научных взглядах, сугубый эмпиризм и сребролюбие? Но вот еще одна характеристика Топорова – университетского преподавателя. В 1848 году при выборах профессора кафедры патологической анатомии и патологической физиологии Овер обратил внимание членов Совета на следующие качества кандидата Топорова: «в профессоре этой кафедры «…» основательное теоретическое знание своего предмета должно быть соединено с опытностью, знанием химии, микроскопии и семиотики «…», все сии качества имеются в одном единственном из членов сего факультета адъюнкте терапевтической клиники и патологической семиотики Г. Топорове»; в частности, Овер особо отметил, что этот кандидат отлично владеет методом микроскопии[55].
Поверить, чтобы Овер, Сеченов и Боткин просто усложнили оценку Топорова, не разглядев в нем классический тип ретрограда, слишком трудно. Надо полагать, он был и умным человеком, и хорошим практическим врачом, и компетентным, научно подготовленным преподавателем. В отличие от Сокольского, ученым он, конечно, не был, но не всем дано… Другое дело, что по складу характера и убеждениям Топоров, несомненно, принадлежал не к разряду новаторов, реформаторов, а к распространенному психологическому типу эмпириков и консерваторов. Не сразу и не очень охотно впускал он различные новшества в свою врачебную практику и в процесс университетского преподавания. Макро- и микроскопическую патологическую анатомию как важнейшую основу клинической медицины он признавал, а в возможности перкуссии и аускультации как преобразующих врачебную диагностику методов непосредственного исследования больного не поверил – впрочем, как и большинство современных ему врачей. И был он не просто консервативным эмпириком, но эмпириком воинствующим. Его письма попечителю Московского университета Строганову и помощнику попечителя (затем попечителю) Голохвастову – бесстрастное и убедительное свидетельство этому.
В Государственном историческом музее сохранилось написанное каллиграфическим почерком письмо Топорова, адресованное Голохвастову: «Ваше Превосходительство Милостивый Государь! Милости, коими Вы изволили осыпать меня с первых дней вступления моего в службу под благодетельное начальство Ваше до дня выезда моего из Москвы за границу, обязывают меня всегдашнею моею к Вам признательностью и вместе с сим дают смелость снова прибегнуть к Вашему Превосходительству с моею покорнейшею просьбою. Вчерашний день отправлен мною отчет о моих занятиях за границею как к Его Сиятельству Г-ну Попечителю, так и в Совет университета, и при оном особое письмо к Его Сиятельству, копию с коего имею честь препроводить при сем к Вашему Превосходительству. Не знаю, сделал ли я то, чего ожидало от меня начальство? По крайней мере я с своей стороны не щадил ни моего здоровья, ни моего состояния для того, чтобы сделаться полезным для службы и вне ее для больного человечества. Отчет мой, по известному мне ходу дел в факультете, поручится, без сомнения, рассмотрению одного из членов; мнение его (без рассмотрения другими членами) утвердится факультетом; следовательно, от голоса одного лица, может быть, неприязненно ко мне расположенного, будет зависеть приговор моего труда. Дабы избежать могущей произойти вследствие сего большой для меня неприятности, я осмеливаюсь просить Ваше Превосходительство, во-первых, о том, чтобы каждый член особо и притом письменно указал на недостатки его; я готов по возвращении моем защищать мои мнения не только перед лицом факультета, но даже перед лицом целой Европы. «…» К сказанному мною о Шёнлейне в письме к Его Сиятельству я доложу Вашему Превосходительству еще и то, что адъюнкт Петербургской Медико-хирургической академии Шипулинский, живший здесь более пяти месяцев, вероятно, не откажется подтвердить справедливость фактов, собранных мною в клинике Шёнлейна, если Его Сиятельство признает возможным обнародование мною мнения моего об учении проф. Шёнлейна.
За сим, поручив себя снова в благосклонное внимание и покровительство Особы Вашей, имею честь с чувством искреннего уважения и совершенной преданности пребывать навсегда Вашего Превосходительства, Милостивого Государя покорнейшим слугою Николай Топоров. Цюрих 8 марта (25 февраля) 1839 г.»[56].
Однако, чье возможное недоброжелательство имеет в виду автор письма, начиная многоходовую интригу, и что именно пишет он о Шёнлейне? Чтобы прояснить неясные места в приведенном письме, стоит сопоставить его с копией письма преподавателя медицинского факультета московского университета, адресованного попечителю университета графу Строганову (эта копия без указания фамилии автора и даты находится в том же фонде Голохвастова)[57]: «…3. Вот уже три недели, как я в Цюрихе; в течение оного времени ежедневно посещая клинику проф.Шёнлейна и слушая его лекции, я, конечно, мог бы теперь дать мнение мое и об учении этого человека, слава имени коего достигла и до Москвы; но я счел приличнейшим умолчать о сем до возвращения моего в Москву по следующим обстоятельствам: а). Сочинение под заглавием Dr. Schonlein Allgemeine und specielle Pathologie (und) Therapie служило Г. проф. Сокольскому основанием к составлению конспекта его лекций частной патологии и терапии. b). Шёнлейн, как мне известно, уважается немецкими учеными и многими врачами русскими. c). Я же с своей стороны нашел в нем только неимоверную леность, невнимательность к больным и в высшей степени шарлатанство, коим одним, кажется, он умеет приобретать уважение своих слушателей. Я осмеливаюсь утвердительно сказать, что он не только не имеет достоинств клинического профессора, но совершенно отстал от современного состояния медицинской образованности; в доказательство сих, по-видимому, дерзких изречений моих о таком великом человеке (так называли его мне в Москве) я имею факты, собранные в его клинике, состоящие из историй больных, пользованных им при мне в его клинике, кои укажут на его невежество в диагностике и терапии. 4. Дабы официальным донесением о проф. Шёнлейне не уменьшить в студентах доверенности к лекциям Г. проф. Сокольского и не возбудить противу себя негодования, я счел за лучшее довести о нем до сведения Вашего Сиятельства сим донесением, партикулярно адресованным к Особе Вашей…».
Письмо отправлено не декану, не ректору, а минуя их, прямо попечителю – такой крутой разворот очень в духе самого Сокольского: в схватке сошлись два серьезных противника. Указанный в письме маршрут (Париж – Цюрих – Милан – Падуя – Венеция – Вена) полностью соответствует перемещениям Топорова по Западной Европе в 1838 году, а содержание письма (по копии) прямо отвечает ссылке на него в предыдущем письме. Следовательно, оба письма – попечителю и его помощнику, несомненно, принадлежат Топорову и стреляют по одной цели; эта цель – уважаемый немцами профессор-шарлатан Шёнлейн (потомки признают его одним из основоположников научной клиники внутренних болезней), и его последователь в Московском университете профессор Сокольский, обучающий студентов по бездарному руководству Шёнлейна.
В качестве ординарного профессора кафедры частной патологии Сокольский «жалованья получает профессорского 1429 р. 60 коп. из штатных сумм, да квартирных 142 р. 95 коп.», в то время как Топоров - адъюнкт терапевтической клиники и секретарь факультета, статский советник, «жалованья получает 714 р. 80 коп. из штатных сумм, да квартирных 85 р. 80 коп.»[58]. Не меньшей была и разница в престижности этих должностей. Сокольский оставался холостым, а Топоров должен был содержать семейство. Кроме того, он был не моложе, а на пять лет старше Сокольского. И все же не следует предполагать здесь одни лишь корыстные мотивы: ни событийная история Московского университета, ни воспоминания современников не дают никаких оснований для подобных подозрений. Более вероятна идейная схватка двух медицин: эмпирическая медицина первой половины XIX века не была готова уступать без боя свои позиции научной медицине второй половины века (история медицины полна подобных противостояний).
Но могло ли иметь значение для чиновного лица высокого ранга мнение всего лишь адъюнкта (доцента, выражаясь современным языком)? Тут надо принять во внимание два обстоятельства. Прежде всего, известно, что во второй половине 1840-х годов (может быть, и раньше?) Голохвастов был связан с Топоровым личными отношениями и доверял ему как врачу; весомое подтверждение тому - еще одно, более позднее, чем первые два, письмо, отложившееся в фонде Голохвастова:
«Ваше Превосходительство Милостивый Государь Дмитрий Павлович! Кашель Ваш есть кашель гортанный, просто катаральный, и потому еще раз осмеливаюсь просить Ваше Превосходительство избегать холодного воздуха и питья; никакие другие меры противу кашля Вашего не нужны. Мариенбадская вода освежит Вас вообще. При сем имею честь препроводить к Вашему Превосходительству пилюли для той больной, которая лежала в Факультетской клинике. Прикажите давать ей каждодневно утром и вечером по 2 или 3 пилюли, смотря по надобности: ибо необходимо, чтобы они послабляли ее раза два в сутки; диеты ей при них никакой держать не нужно; пускай лишь она не употребляет молока и никакой молочной пищи. С чувством глубочайшего уважения и всегдашней признательности моей к милостивому вниманию ко мне Вашего Превосходительства имею честь быть Вашего Превосходительства, Милостивого Государя покорнейшим слугою Николай Топоров. Августа 4-го 1849 г.»[59]. Таким образом, в конце 40-х годов Топоров выступает в роли лечащего врача самого Голохвастова и лиц из его окружения.
Вместе с тем Голохвастов, по отзывам современников, представлял собою совсем не стандартную личность. Он принадлежал к старинному дворянскому роду, происходящему, по преданию, от выходцев из Литвы (в середине 14 в.)[60]. «Человек богатый, он в своем доме на Тверском бульваре имел прекрасную картинную галерею, но его страстью было коннозаводство, и у него был один из лучших конных заводов в России»[61]. Он был автором статей в журнале «Москвитянин», выпустил в свет «Домострой» Сильвестра («Временник», кн. 1) и «Акты о Голохвастовых» («Чтения», год 3-й, кн. 3); наиболее известны его труды «Замечания об осаде Троицкой лавры» (1842) и «Голос в защиту русского языка» (1845). Его продвижение по служебной лестнице было вполне успешным: с 1833 года, занимая должность помощника попечителя, он временами исполнял еще три обязанности (президента Московской медико-хирургической академии, председателя московского цензурного комитета и председателя строительного комитета по возведению нового здания Московского университета), а 25 ноября 1847 года сменил графа Строганова на посту попечителя Московского учебного округа. Деловой образованный человек, опытный администратор, помощник Строганова; казалось, можно было надеяться на продолжение Строгановского «золотого века» истории Московского университета. Но получилось не так, и показания компетентных очевидцев приподнимают завесу над причинами этой неудачи:
«В выпускном 1833 – 34 году на университет легла какая-то тень. В университете, сначала вне аудиторий, стала появляться новая личность. Это была статная прямая фигура довольно большого роста, высоко державшая голову, в вицмундире, с крестом на шее. Увидя его, так и хотелось сделать ему Плюшкинский вопрос Чичикову: не служил ли он в военной службе? Так он держал себя осанисто и гордо, точно в строю. Может быть, он и служил там. Мы узнали, что его зовут Д.П.Голохвастов, что он назначен помощником попечителя. Он похаживал по обширным дворам университета, как будто осматривая здания. …Но вскоре… стал заглядывать и в аудитории, садился, пока молча, около профессора, слушал лекции и внушительно, начальственно поглядывал на нас. …Затем он стал вмешиваться в лекции, спрашивал студентов, причем посматривал на нас несколько надменно…Что означает сей сон? – спрашивали мы друг друга и недоумевали. …Он же опекал нас очень усердно и все более и более входил в свою роль опекуна. …На выпускных экзаменах он уже явился полным хозяином и распорядителем наших судеб; …декан при нем стушевался. Он вмешивался в вопросы, задавал свои, одобрял или порицал ответы, даже одного студента довольно грубо удалил из аудитории – и вместе из университета – за какой-то неумелый или непочтительный ответ на его замечание»[62].
Герцен, близко знавший своего двоюродного брата, рисует нам тот же портрет образованного, трудолюбивого, безупречного во всех отношениях, но и насквозь «казенного» и без всякой меры «важного» Голохвастова: «Когда Дмитрий Павлович был назначен в университет, я думал «…», что это будет очень полезно для университета; вышло совсем напротив. Если бы Голохвастов тогда попал в губернаторы или в обер-прокуроры, весьма можно предположить, что он был бы лучше многих губернаторов и многих обер-прокуроров. Место в университете было совсем не по нем; свой холодный формализм, свое педантство он употребил на мелочное, пансионское управление студентами; такого вмешательства начальства в жизнь аудитории, такого педельства на большом размере не было при самом Писареве. «…» Формализм его и это вечное священнодействие «…» иногда вводили его в самые забавные истории, из которых, вечно занятый сохранением достоинства и постоянно довольный собой, он не умел никогда ловко вывернуться»[63].
Упустить такой «подарок» острослов Сокольский, конечно, не мог, а его недоброжелатели довели злую остроту до слуха самой «мишени» - попечителя Голохвастова; донос упал в подготовленную (в частности, Топоровым) почву; защищать Сокольского было, в сущности, некому… Вот и вся интрига, свободная от героической легенды о либеральных и материалистических взглядах как непосредственной причине изгнания Сокольского из университета.
Политический подтекст, если и присутствовал в этой отставке, то в качестве способствующего, но не определяющего события фона. В связи с революционной ситуацией 1848 года в Европе по Москве ползли слухи о предстоящем закрытии университетов, но сначала власти издали новые инструкции о порядке преподавания и усилении надзора за учащимися, была повышена плата за посещение лекций, а с 1849 года профессуре вменялось в обязанность предоставлять подробные программы лекций для предварительного рассмотрения начальством. В такой обстановке преимущества всецело преданного начальству Топорова перед независимым, неудобным, европейски ориентированным Сокольским были очевидны.
Оставив университет и не имея других служебных обязанностей, Сокольский занялся частной практикой. На этом поприще он приобрел имя и достаточную клиентуру. Известную пикантность сложившейся ситуации придавало принципиальное отношение профессора Сокольского к самому феномену частной практики. Своими взглядами на вопрос о том, как соотносится передовая научная (университетская) медицина с лечебной деятельностью городских врачей, он подробно поделился с читателями журнала «Москвитянин» еще в 1841 г., воспользовавшись не самым подходящим поводом, – в рецензии на публикацию приоритетного труда Пирогова[64]. Изъясняясь, как всегда, прямо и резко, в своем письме в редакцию (а именно об этом жанре правильнее здесь говорить) он подверг резкой критике устои городской врачебной частной практики[65].
Это письмо от начала и до конца было выдержано совсем не в академических традициях рецензирования: «Наконец, после глубокого, мертвенного молчания в области русской медицины, является у нас отличная монография об одной из новейших операций, исполненная глубокого знания анатомии, хирургии и преимущественно здравого смысла, - монография, которую можно смело поставить наряду с оригинальными заграничными произведениями, а у нас причислить к начаткам врачебного самомыслия. Прочитавши это прекрасное творение, невольно подумал я сам с собою: когда же мы увидим в Москве, если не подобное, по крайней мере похожее на это, доказательство ума и знания наших московских, называющих себя практическими, врачей? Неужели это пышное ремесло только в том и будет состоять у нас, чтобы приводя непрестанно в движение ноги и колеса, оставлять голову в полной неподвижности…? Жалкая головная болезнь! В Москве, кажется, эпидемическая. Взглянем беспристрастно на ее этиологию.
Кто такое есть практический врач в Москве? «…» Все лечение городовое, сколько я мог постигнуть его здесь в течение 5 лет, состоит частию в забаве больных, частию в разъездах, поставляющих ум везомого в состояние полного бездействия, и наконец, самою малою частию в припадочном лечении. Ничтожность такого занятия увеличивается по мере известности врача и находится всегда в прямом содержании к ней; известность получивший врач ищет случая быть только на консультациях, которые и прибыльнее и легче для него; самое же лечение, настоящий долг и труд врача, он предоставляет другим, малоизвестным врачам, которые по сущей правде работают в Москве наподобие волов. Правда, что консультации – дело важное, высокое; однако, разобрав то, что они по предрассудку назначаются не в начале болезни, когда еще можно определить план лечения, но обыкновенно в конце ее, где часто ничего сделать нельзя, я заключаю, что эта важная должность есть только забавная игра, или такой обряд, без которого неприлично в Москве умереть достаточному человеку. «…» При таком занятии придет ли в голову наука? Достанет ли терпения рыться в трупах? Заглянуть в летописи медицины из любопытства, как думали и думают, как действовали и действуют другие? Даже, по моему заключению, не только уничтожается врачебная любознательность, но еще поселяется сильное отвращение к науке. «…» Великие представители медицины, например Шенлейн, в начале своего поприща никогда не стремились к городской практике и никогда не слыли практическими врачами; они долго изучали природу в тишине, в неизвестности… Да и вообще из истории медицины мы знаем, что врачи, занимавшиеся городовою практикою, меньше всего способствовали успехом и усовершенствованиям врачебной науки, и никогда – образованию своих слушателей»[66].
Таким образом, не только тяжелый характер, но и принципиальные взгляды Сокольского позволяют понять природу нелестных иногда отзывов о его врачебной деятельности. Происходивший из врачебной семьи Н.А.Малевский-Малевич так, например, вспоминал о консультации Сокольского, приглашенного к его больной матери: «Профессор Сокольский, которого отец пригласил к больной в конце ее болезни, нашел у нее скоротечную чахотку и с обычной своей резкостью сказал отцу: «Что вы за мной посылаете? Посылайте за гробовщиком». К несчастью, моя мать, лежавшая в соседней комнате, услышала, несмотря на лихорадочное состояние, жесткий приговор врачебной знаменитости. С ней сделался сильнейший истерический припадок, а когда она успокоилась, то стали замечать по временам потемнение ее рассудка»[67].
С 1836 года профессор «частной патологии, терапии и психиатрии» Сокольский состоял действительным членом Физико-медицинского общества при Московском университете. Однако каких-либо сведений о его выступлениях в обществе не осталось. По отчету Физико-медицинского общества, на одном из его заседаний в 1849 году было заслушано «рассуждение» действительного члена общества Сокольского «О распознавании помешательства ума»[68]. Надо полагать, однако, что это «рассуждение» принадлежало не Григорию Сокольскому, а его младшему брату Ивану Сокольскому – психиатру Преображенской больницы, действительному члену общества с того же 1849 года[69] и автору трудов «О мании» (1840), «О распознавании помешательства ума» (1849), «Сочувственное помешательство» (1859; о соматогенных и климактерических психозах)[70].
4.
«На душе спокойно; сердце
Не бушует уж давно…
Раны ль сердца исцелились -
Или умерло оно??»
А. Комаров. Городок
Достоверных сведений о внешнем облике молодого профессора Сокольского нет. Единственный групповой портрет с предположительным его изображением хранится в Музее имени Тропинина[71], но при ближайшем рассмотрении библиографических ссылок и иных аргументов сторонников этого предположения выясняется, что доказательная база здесь полностью отсутствует. Как выглядел Сокольский в старости, известно из словесного портрета, составленного Н.А.Малевским-Малевичем, отец которого учился у Сокольского:
«В то время в московском медицинском мире гремело два имени: Ф.И.Иноземцева и Г.И.Сокольского. Блестящие лекции этих профессоров сразу увлекли молодого студента. Он сделался усердным слушателем и почитателем обоих «…».
Сокольский пленил отца моего не только своей известной «фармакопеей», но и оригинальностью мышления и своеобразностью обращения. Он не искал популярности у студентов, был требователен, резок и беспощаден в своей критике, но невольно внушал к себе уважение ученостью, остроумием и блеском изложения. Григорий Иванович имел в Москве большую практику и вышел из моды только в конце пятидесятых годов. Он доживал свой век, почти всеми забытый, в Москве, в Кривоникольском переулке, на Арбате, в собственном доме. Отец мой продолжал навещать его изредка и раз взял меня с собой, когда я был уже студентом 1-го курса Московского университета. Мы позвонили у крыльца деревянного двухэтажного домика и по скрипучей крашеной лестнице поднялись во второй этаж. Высокая светлая передняя была вся заставлена шкапами и книгами. В следующей комнате, просторной, с окнами на две стороны и почти без мебели, на середине, в кожаном кресле с низкой спинкой сидел Сокольский. На нем были валенные сапоги, шуба и меховая шапка, хотя в комнате было хорошо натоплено. Перед стариком стояло рядом два сдвинутых стола, заваленных книгами и бумагами. На краю столов, на подоконниках и на книгах там и сям лежали кучки сигарного пепла. Сокольский, когда мы вошли, читал, держа перед собой лупу, какую-то пожелтевшую, мне показало латинскую, рукопись. Он не встал нам на встречу, а только снял меховую шапку и вынул изо рта окурок сигары. Меня поразило его лицо своим сходством с Вольтером, как его изобразил Гудон в знаменитой статуе, сидящим в креслах. Худое, бритое, обтянутое кожей лицо, нависшие брови, проницательные строгие глаза, тонкие насмешливые губы. Сходство с Вольтером Гудона усиливалось тем, что сухая маленькая голова Сокольского держалась на тонкой старческой шее, выходившей из открытого ворота сорочки. «…» он стал расспрашивать меня о моих университетских занятиях и очень похвалил, что я пошел по юридической, а не по медицинской части.
«…» Я впоследствии навещал его еще несколько раз уже один. Разговоры наши преимущественно касались философских вопросов: Сокольский был поклонником Гегеля и немецкой школы «…». Чтобы поощрить мою склонность к отвлеченному мышлению, Сокольский подарил мне немецкий перевод известного сочинения Локка «О человеческом разуме». Сокольский был большим любителем часового мастерства. Во всех комнатах его квартиры на столах и окнах стояли часовые механизмы в более или менее разобранном виде. Семья Григория Ивановича[72] помещалась внизу, и он сам занимал верхний этаж и жил один, олимпийцем. Без его зова никто не смел подняться в его покои, а сам он спускался только изредка. Врачебным делом он, по-видимому, уже мало интересовался в последние годы своей жизни. По крайней мере, при мне никогда не говорил о медицинских предметах. Раз как-то, когда мой отец жаловался ему на недомоганье и просил совета, он сказал только: «Надо побольше есть соленого, икры или селедки, да при езде подкладывать под себя подушку; от тряски по мостовым большой вред для нервов». На этом разговор и кончился. Своеобразный, умный старик умер в начале восьмидесятых годов, в глубокой старости»[73].
Завершив ученую и врачебную карьеру, Сокольский не потерял самого себя – сохранил ясность остро критичного проницательного ума, неординарность взглядов и неукротимость духа, меткость и афористичность речи. Об этом свидетельствует единственное его печатное выступление в 1860-х годах – отклик на смерть коллеги – профессора Овера[74]. Эта «лебединая песня» Сокольского (как врач-писатель он после нее навсегда замолчал) бросает свет на картину нравов казенной медицины России и ярко рисует нам не только портрет Овера, но и личность самого автора статьи. Приводим ее текст полностью.
«Чины, ордена или должности, заимствованные из формуляра и исчисляемые на могиле усопших, едва ли могут быть мерилом их достоинств. Итак, помимо официальных документов, скажу, что покойный Овер от самой природы своей имел отменные качества. Физическое благообразие, открытая физиономия, прямая речь, приятная модуляция голоса без всякой натяжки, - одни эти качества уже давали ему предпочтение со стороны больных и действовали на них обаяющим образом. Но то же обаяние покойного простиралось и на здоровых, скажу более – на самых начальников его (теперь уже покойных), которые, при желании встать в уровень с ним, никогда ему не противоречили и требования его по службе удовлетворяли беспрекословно. То же действие было и на врачей, собратий по ремеслу, которые при появлении Овера к больному отступали на второй план. Некоторые из них, может быть, не менее опытные и знающие, но удрученные со времен бурсы тяжелою ношей мудрости, не могли ни мыслить, ни действовать в подобие Оверу. Вот она – сила воспитания и школы, не покидающая нас до седых волос, о которой недавно столько толковали и порешили ни на чем. Школой для покойного были не заведения, а домашнее влияние Фишера и Гильдебранта, двух весьма замечательных, классически образованных мужей, о жизни которых также переданы потомству одни послужные списки[75]. Давно умерший Дятковский[76], враг всего иноземного, проникнутый весь русским духом, еще в молодости Овера предсказывал, что он видит в нем ex ungue leonem[77].
Покойный не рожден был, по-видимому, ни для профессуры, ни для литературных трудов, требующих усидчивости[78]. Истинный талант его проявлялся при постели больных. Быстрый, сметливый взгляд на болезнь, без особенных мудрствований, и поэтому большею частию успешность лечения при весьма несложных лекарствах и даже совершенно никаких; обхождение с больными столь же простое и чрезвычайно натуральное, без спеси к низшим и без подобострастия к высшим, - вот редкие в наше время качества, которых я многократно был свидетелем! Не казаться только, а быть совершенно в согласии со своей натуральностью, соблюсть безыскусственность и неизысканность в словах и обхождении, без тени шарлатанства, - это, бесспорно, составляет признак сильной по природе души. Правда, что при независимом положении всякий удобнее размахивается; правда и то, что иной труженик, забитый школой, учившийся на медные деньги, добившийся местечка по протекции, еле существующий своим трудом посильным, принужден на каждом шагу озираться из опасения попасть в опалу у больных, иногда… прихвастнуть и приврать; однако ж мне случалось видеть покойного на съездах с врачебными старшинами, с крестоносцами и звездоносцами, достигшими, по-видимому, степеней известных, но которые также в его присутствии или терялись, или отходили на второй план. Вот она – сила простоты мысли и слова! И вот она непрочность хождения на ходулях!
При наплыве к нам с Запада стольких меркающих врачебных теорий, покойный Овер не показал пристрастия ни к одной; он не блистал мудростью из прочитанной вчера книжки, не поддавался мечтаниям неопытных. Даже особенно любимые, преимущественные способы лечения трудно было заметить у покойного. Пусть это называют эклектизмом; в сущности оно показывает ум, не ослепляющийся новизной школ и не доверяющий каждодневным их публикациям. К врачам, призывавшим его на совещание, покойный всегда был почтителен и радушен, что также способствовало обширной его известности в столице, решительно во всех ее направлениях и во всех слоях общества. Кажется, не было улицы, дома, где бы он не побывал; и сколько еще оставалось больных, его желавших и не получавших! Покойный не любил только врачей – пигмеев, поднимавшихся на цыпочки; но и эта борьба ограничивалась одними сарказмами, еще чаще молчанием. Наконец я от своего лица скажу, что на врачебных совещаниях советы его я постоянно находил наиболее удобоисполнимыми и наиболее с пользой применимыми. Умолчать о потере такого деятеля и не почтить память его благодарным словом значило бы, по словам Тацита, умышленно не признавать доблестей покойного».
В 70-е и 80-е годы XIX века Сокольский был полностью забыт. В справочном издании «Вся Москва на 1875 год» его фамилии нет вообще, что означает: 1) у него не было собственности; 2) он не имел какого-либо собственного дела и 3) он не состоял на службе. Можно, конечно, предполагать, что недвижимость и другие остатки былой собственности были записаны на родственников, с которыми он жил, но это мало меняет ситуацию: в социальном смысле он давно умер. Только здесь можно искать ответ на последнюю загадку его жизни - точная дата его физической смерти вызывает вопросы. Большая Советская Энциклопедия указывает 28.2 (12.3).1886 года. Но по сообщению, опубликованному в журнале «Врач», он «скончался в Москве, в апреле 1886»[79]. Физико-медицинское общество, собравшееся на очередное заседание 24 марта, не знало о смерти своего почетного члена, и только в Протоколе пятого очередного заседания общества[80], состоявшегося 7 апреля, зафиксирован факт его смерти.
Председательствующий И.А.Зборовский обратился к присутствующим со следующей речью: «Милостивые господа! Физико-медицинское общество понесло снова горестную утрату: на этот раз в лице достойнейшего из ветеранов отечественной медицины, почетного члена Общества Григория Ивановича Сокольского. Покойный Григорий Иванович принадлежал к той плеяде русских ученых, которым предназначено было в 30-х годах изменить строй наших медицинских факультетов, или, лучше сказать, превратить их из школ схоластики в действительные школы естественных и медицинских наук. …Он первый в стенах Московского университета читал психиатрию – предмет, который за ним снова долгое время не читался вплоть до назначения проф. Кожевникова[81]… Кроме перевода носографии Шёнлейна и других мелких литературных трудов, он оставил капитальный оригинальный труд, это «Физическое исследование грудных болезней», руководство, единственное в то время на русском языке, на котором воспиталось несколько поколений врачей, руководство, доставившее ему славу и обширную консультативную практику по грудным болезням.
Чтения его отличались ясностию изложения, отношения к студентам - теплотой. Пробыв только 13 лет профессором, он в 1848 году вышел в отставку по прошению. С 1848 года он проживал в Москве на покое, ведя почти затворническую жизнь. Несмотря, однако, на замкнутый образ жизни старого холостяка, сердце его оставалось открытым для научных и коллегиальных интересов; так, в 1869 году, в ответ на присылку ему протоколов нашего Общества за этот год, он прислал со своей стороны 100-рублевый билет внутреннего займа на расходы по изданиям Общества и в том же году сделал более значительное денежное пожертвование в только что возникшее Медико-филантропическое общество, учрежденное для пособия недостаточным врачам и их семействам, которого он даже не состоял членом. Григорий Иванович умер в глубокой старости, пережив почти всех своих товарищей. Мир праху твоему, честный русский деятель на поприще отечественной медицины». Эта же речь была опубликована в виде единственного, кажется, развернутого некролога[82]. Московский университет промолчал…Григория Ивановича без торжественных проводов захоронили на московском Дорогомиловском кладбище.
Гениальный французский врач первой трети XIX века Рене Лаэннек - один из основоположников научной клинической медицины, служил Сокольскому самой яркой путеводной звездой. За неполные полвека прожитой Лаэннеком жизни, полной нужды и болезни, он успел создать основы объективной диагностики легочной патологии и существенно продвинуть патологическую анатомию по ее пути к превращению в теоретический фундамент клинической медицины, но не имел шумного успеха у коллег и широкой общественности и не удостоился ни академического звания, ни даже академической премии, которых добивался. По этому поводу можно заметить, что среди нескольких ярко очерченных характерологических типов ученого можно выделить «лаэннековский» тип врача-естествоиспытателя, с подвижническим служением науке, в жертву которой нередко приносятся карьера, материальный и иной успех, собственное здоровье. Людей этого типа, как правило, отличают остро критичный склад ума и трудный неуживчивый характер, а подчас и трагическое ощущение разлада с окружающей действительностью. Они исключительно целеустремленны, настойчивы и бескомпромиссны. Им не свойственны терпимость, пластичность или легкий характер – они состоят из «углов», и об эти углы нередко набивают себе синяки и шишки все, кто подходит близко. Понятно, что их «личная жизнь» редко складывается удачно, они не пользуются всеобщей любовью, их не окружают многочисленные друзья и поклонницы, шумная прижизненная слава обходит их стороной. Это – несвоевременные люди, они принадлежат не настоящему, но будущему. Конечно, деятельность Лаэннека и Сокольского по масштабу, по исторической значимости несопоставимы, но в деятельности и личности Сокольского явственно проступают черты «лаэннековского» типа. В этом и только в этом смысле можно сказать, что Сокольский был «русским Лаэннеком».
АННОТАЦИЯ (к первой части)
Парадоксальное выражение «лишние люди», введенное в литературу И.С.Тургеневым, широко использовалось отечественной литературной критикой и стало в истории культуры России понятием общепринятым, даже «клишированным». В статье В.И.Бородулина и В.Д.Тополянского это понятие используется для раскрытия экстраординарной личности и удивительной судьбы выдающегося представителя медицинской науки середины XIX века профессора Московского университета Г.И.Сокольского. Авторы впервые привлекли к анализу такие источники, как письма Сокольского и тех лиц, кто сыграл решающую роль в его судьбе, хранящиеся в РГАЛИ, отделе рукописей РГБ и отделе письменных источников ГИМ, а также многочисленные материалы мемуарной литературы, характеризующие не только самого героя повествования, но и университетскую и городскую среду.
АННОТАЦИЯ (ко второй части)
В третьем и четвертом разделах статьи В.И.Бородулина и В.Д.Тополянского, публикуемых в данном номере журнала, рассмотрены обстоятельства и причины неожиданного увольнения Г.И.Сокольского из университета, его жизнь в качестве популярного московского частнопрактикующего врача и безрадостный ее финал – четверть века одиночества. Распутывая, по законам детективного жанра, едва различимый клубок университетской интриги, авторы подводят читателя к выводу, что не погром университетов в годы «николаевской реакции», не изгнание из них «духа материализма и свободомыслия» (так было принято писать в советской историко-медицинской литературе), а беспокойный ум, новаторские творческие амбиции, неуживчивый «колючий» характер, то есть сама личность Сокольского, сделали его неудобным и неугодным высокому начальству и предопределили его преждевременную отставку. По мнению авторов, Сокольский принадлежал к психологическому типу ученых–естествоиспытателей, находящихся в постоянном разладе с окружающей реальностью, - это несвоевременные люди: они принадлежат Будущему, но не нужны Настоящему.
[1] Свисток. Собрание литературных, журнальных и других заметок. Сатирическое приложение к журналу «Современник». 1859 – 1863. М., 1981.
[2] Русские писатели. 1800 – 1917. Биографический словарь, т.3. М., 1994; Московские ведомости 26.10.1878 (объявление о смерти и погребении А.М.Комарова).
[3] Стихотворения Андрея Комарова. М., 1861.
[4] Биографический словарь профессоров и преподавателей Императорского Московского университета (1755 – 1855). М., 1855, с. 432 – 433 и 500 - 505.
[5] Врач, 1886, № 18, с. 352.
[6] Богданов Н.М. Очерк истории кафедры частной патологии и терапии внутренних болезней в Императорском Московском университете за 1755 – 1905 гг. М., 1909, с. 57 – 77.
[7] См. например: Лушников А.Г. Григорий Иванович Сокольский | Многотомное руководство по внутренним болезням, т. 10. М., 1963, с. 486 – 489.
[8] Эта дата его рождения общепринята и приводится, в частности, в третьем издании Большой Советской Энциклопедии, однако в отчете университета за 1837 г. указано, что возраст экстра- ординарного профессора Г.Сокольского 36 лет, и тогда он родился в 1801 г.? См. Именной список всем чиновникам и преподавателям в Отчете о состоянии и действиях Императорского Московского университета за 1836-7 академический и 1837 гражданский годы. М., 1838.
[9] Пирогов Н.И. Сочинения, т. 1. Спб., 1887, с. 136; книга И.Сокольского вышла в 1815 г., имела 100 страниц и журналом «Русский архив» была отмечена в числе библиографических редкостей (1914, № 8, с.569).
[10] Пирогов Н.И. Вопросы жизни. Дневник старого врача. | Соч., т. 1. Спб., 1887, с. 333 – 334.
[11] Л.Ф.Змеев. Русские писатели - врачи. Спб., 1887, тетрадь 3, с. 65.
[12] Биографический словарь профессоров…, с. 433.
[13] Альбицкий В.Ю. Г.И.Сокольский в Казани| Клиническая медицина, т. 55, 1977, № 7, с. 143.
[14] Дмитрий Павлович Голохвастов (1796 – 1849) –историк, литератор, тайный советник (1849); двоюродный брат А.И.Герцена. В 1832 – 47 гг. помощник попечителя (князя С.М.Голицына, с июля 1835 г. – графа С.Г.Строганова) Московского учебного округа, а с 1847 г. попечитель округа.
[15] Отдел письменных источников ГИМ. Ф. 404 (фонд Д.П.Голохвастова), оп.1, ед.хр. 80, л.л. 132 – 33.
[16] ЦГА Республики Татарстан, ф. 977 («Ректор»), 1835, д. 326, л. 6; цит. : Альбицкий В.Ю. Указ. соч., с. 143.
[17] Гончаров И.А. Воспоминания. Полное собр. соч. Спб., 1886, т. 9, с. 51 -52.
[18] Мурзакевич Н.Н. Автобиография. Спб., 1889, с. 99-100.
[19] Кизиветтер А. / Московский Университет: 1755 – 1930. Юбилейный сб. Париж, 1930, с.100 – 101.
[20] Сокольский Г.И. Учение о грудных болезнях, преподанное в 1837 году в отделении врачебных наук Императорского Московского университета слушателям 3-го, 4-го и 5-го курсов доктором и профессором Григорием Сокольским . М., 1838, с.51.
[21] Сокольский Г.И. О врачебном исследовании помощью слуха, особенно при посредстве стетоскопа | Военно-медицинский журнал, ч. 26, 1835, № 2, с. 210.
[22] Сокольский Г.И. Ревматизм сердца / Ученые записки Московского университета, 1836, с. 259 – 260.
[23] Бородулин В.И. Очерки истории отечественной кардиологии. М., 1988, с. 15; А.М.Сточик, М.А.Пальцев, С.Н.Затравкин. Патологическая анатомия в Московском университете в первой половине XIX века. М., 1999, с. 149 – 151.
[24] Сокольский Г.И. Учение о грудных болезнях… М., 1838, с. V и VI; 255.
[25] Сокольский Г.И. Показание общего содержания специальной патологии. Вступительная лекция 9 марта 1836 г. М., 1837, с. 27.
[26] Богданов Н.М. Указ. соч., с. 60.
[27] Сокольский Г.И. Исследование патологических свойств воспаления легочной и соседних ей тканей с приложением к диагностике и терапевтике. М., 1839.
[28] А.М.Сточик, М.А.Пальцев, С.Н.Затравкин. Указ. соч., с. 150.
[29] РГАЛИ, ф. 2819, оп. 1, д. 167, л.л. 1-2.
[30] А.С.Пушкин «припечатал» цензора следующей эпиграммой: «Словесность русская больна. / Лежит в истерике она / И бредит языком мечтаний. / И хладный между тем зоил / Ей Каченовский застудил / Теченье месячных изданий». По Толковому словарю В.Даля, зоил – злой, желчный, завистливый критик.
[31] Показание общего содержания специальной патологии. Вступительная лекция, читанная в Императорском Московском Университете экстраординарным профессором Гр. Сокольским 9 марта 1836 г. М., 1837.
[32] Вероятно, имеется в виду выход в 1826 г. второго издания книги Р.Лаэннека De l, auscultation mediate, ou traite du diagnostic des maladies des poumons et du coeur, t. 1-2, P., 1826: для последователей Лаэннека в различных странах эта дата обозначила начало новой – научной эры в медицине.
[33] Сокольский Г. Показание общего содержания специальной патологии…, с. 24.
[34] Носография и терапия Шенлейна, составленная из лекций, преподанных им в Вюрцбурге, Цюрихе и Берлине. (На русском языке изданная Григорием Сокольским). Ч. 1. М., 1841.
[35] Богданов Н.М. Указ. соч., с. 66.
[36] Отчет о состоянии…Московского университета за 1847 – 1848 академический и 1848 гражданский годы. М., 1848, с. 26.
[37] Отчет о состоянии…Московского университета за 1846 – 1847 академический и 1847 гражданский годы. М., 1848, с. 23 – 24.
[38] Гуфеланд Х.В. Enchiridion medicum, или Руководство к практической медицине. (С немецкого перевел и со многими пояснениями издал Григорий Сокольский.) М., 1840.
[39] Сточик А.М., Пальцев М.А., Затравкин С.Н. Медицинский факультет Московского университета в реформах просвещения первой трети XIX века., 2-е изд., М., 2001, с. 304; их же. Разработка и внедрение этапности клинического преподавания в Московском университете. М., 2002, с. 43.
[40] Московский областной исторический архив, ф. 418, оп. 9 (1840), д. 149, л. 1; цит. Зиновьев И.А. К истории высшего медицинского образования в России. М., 1962, с.33.
[41] Сточик А.М., Пальцев М.А., Затравкин С.Н. Московский университет в реформе высшего медицинского образования 40-х – 60-х годов XIX века. М., 2004, с. 174 – 197.
[42] Отчет о состоянии…Московского университета за 1845 – 1846 академический и 1846 гражданский годы. Именной список. М., 1846.
[43] Архив Московского университета, фонд медицинского факультета, 1846, дело 91; цит. Зиновьев И.А. Указ. соч., с. 17.
[44] См., например, указ. соч. А.Г.Лушникова, И.А.Зиновьева.
[45] Лушников А.Г. И.Е.Дядьковский и клиника внутренних болезней первой половины XIX века. М., 1953, с. 16 и др.
[46] Пирогов Н.И. Указ. соч., с. 334.
[47] Отчет о состоянии и действиях Императорского Московского университета за 1848 – 1849 академический и 1849 гражданский годы. М., 1849, с. 2.
[48] Богданов Н.М. Указ. соч., с. 76.
[49] Отдел рукописей ГБЛ, ф. 231, раздел 2, картон 30, ед. хр. 82.
[50] Биографический словарь профессоров…, с. 500.
[51] Отдел рукописей РГБ, ф. 406, картон 1, ед. хр. 3, л.л. 95, 95 об.
[52] Сеченов И.М. Автобиографические записки. М., 1952, с. 85 - 86.
[53] Голубов Н.Ф. О направлениях в русской клинической медицине (Москва и Петербург) | Клинические лекции проф. Г.А.Захарьина и труды факультетской терапевтической клиники Императорского Московского университета, изд. 3-е, вып. 4-й. М., 1895, с. 172; написание фамилии Лаэннека – принятое в русской литературе XIX в.
[54] Белоголовый Н.А. С.П.Боткин. Его жизнь и врачебная деятельность. Биографический очерк. Спб., 1892, с. 16.
[55] Сточик А.М., Пальцев М.А., Затравкин С.Н. Патологическая анатомия в Московском университете…, М., 1999, с. 180 - 181.
[56] Отдел письменных источников ГИМ, ф.404, ед. хр. 82, л.л. 26 – 27.
[57] Там же, оп. 1, ед. хр. 26, л.л. 39 – 40.
[58] Отчет о состоянии и действиях ИМУ за 1844 – 1845 академический и 1845 гражданский годы.
[59] Отдел письменных источников ГИМ, ф. 404, ед. хр. 82, л.л. 28, 28а.
[60] Новый энциклопедический словарь (Брокгауз и Ефрон), т. 14, с. 55.
[61] Князь Д.Д.Оболенский | Московский университет: 1755 – 1930. Юбилейный сб., Париж, 1930, с.252.
[62] Гончаров И.А. Воспоминания: В университете. Полн. собр. соч. Спб., 1886, т. 9, с. 40 – 42.
[63] Герцен А.И. Былое и думы. Л., 1946, с. 236, 308 – 321; упоминаемый автором А.А.Писарев – попечитель Московского учебного округа в 1825 – 30 г.г.
[64] Отзыв Г.И.Сокольского на монографию Н.И.Пирогова «О перерезывании ахиллесова сухожилия» | Москвитянин, 1841, № 5, с. 195 – 97.
[65] Подробнее о полемике, вызванной этой публикацией Сокольского, см.: Бородулин В.И., Бергер Е.Е. «Кто такое есть практический врач в Москве?» | Исторический вестник Московской медицинской академии им. И.М.Сеченова, 1995, т. 3, с. 107 – 116.
[66] Тут полемический задор явно подвел автора письма: так, он не мог не знать, что лондонский врач Т.Сиденгам никогда не состоял профессором какого-нибудь университета, но стал одним из основоположников клинической медицины: многие известные европейские врачи называли себя его учениками, а Герман Бургаве – «всей Европы учитель» - неизменно снимал профессорскую шапочку при упоминании его имени с кафедры Лейденского университета.
[67] Н.А.Малевский – Малевич. Воспоминания. Русский архив, 1909, № 5, с. 128 – 29.
[68] Отчет физико-медицинского общества, с. 3 | Отчет о состоянии и действиях Императорского Московского университета за 1848 – 1849 академический и 1849 гражданский год. М., 1849.
[69] А.Тарасенков. Историческая записка о составе и деятельности Физико-медицинского общества…М.,1856.
[70] В.А.Галкин. Клиническое мировоззрение И.И.Сокольского (из истории Московской школы психиатров) | Вопросы экзогенных и органических нервно-психических расстройств. М., 1964, вып. 2, с. 139 – 142.
[71] Речь идет о картине художника Н.И.Подключникова «На квартире профессора Филомафитского в Антипьевом переулке», где запечатлены хозяин дома и четыре его гостя, включая Н.И.Пирогова; высказывается предположение, что стройный молодой человек с привлекательной внешностью, стоящий у окна, - Сокольский. Это возможно, поскольку, во-первых, Сокольский, Филомафитский и Пирогов были хорошо знакомы еще по Дерптскому университету, и во-вторых, картина писалась в 1835 г., когда Сокольский проездом был в Москве. Однако идентифицировать эту персону и выйти из области предположений невозможно.
[72] Собственным семейством отставной профессор Сокольский так и не обзавелся, и свой век доживал, по всей вероятности, среди домочадцев младшего брата Ивана Ивановича – штаб-лекаря, начальству угодного, награжденного орденом Святого Станислава 3-й степени. Других близких родственников у Сокольского старшего, по-видимому, не было.
[73] Н.А.Малевский-Малевич. Указ. соч., с. 124 – 126.
[74] Г.Сокольский. Еще о покойном Овере. Московские ведомости, 9. 2. 1865 (№ 31).
[75] Фишер - Г.И.Фишер фон Вальдгейм: профессор Московского университета, вице-президент Московского отделения Петербургской медико-хирургической академии (МХА); был близко знаком с И.В.Гете, Ф.Шиллером, А.Гумбольдтом. Гильдебрант – Ф.А.Гильтебрандт: профессор университета и МХА, знаменитый хирург; был известен своими гуманистическими взглядами и независимостью характера.
[76] Профессор Московского университета и МХА И.Е.Дядьковский.
[77] Овер происходил из семьи французских эмигрантов. «По когтям узнают льва» (лат.).
[78] Автор явно упустил из вида опубликованный Овером в 1847 -52 гг. клинико-анатомический атлас в четырех томах, отмеченный наградами в ряде европейских стран.
[79] Врач, 1886, № 18, с. 352.
[80] Труды Физико-медицинского общества, учрежденного при Императорском Московском университете в 1804 году. 1886 год. М., 1887.
[81] Здесь ошибка: сменивший Сокольского Топоров также читал психиатрию; с А.Я.Кожевникова начинается преподавание неврологии и психиатрии на самостоятельной, то есть выделенной из терапии, кафедре.
[82] Московские Ведомости, 12 апреля 1886 г.