История медицины

В.И.Бородулин

«Не смотрели бы мои глаза на все это!»: об одном странном признании ученого и о некоторых проблемах формирования научных школ.

«Однажды, вскоре после моего вступления в эту лабораторию, я сидел в библиотеке института и читал какую-то статью. Вошел И.П. Он начал быстро перебирать новые журналы. Я видел, что он остался чем-то недоволен. Держа в руках книжку журнала, он перечитывал заголовки статей и сказал в сердцах: «Да, если так работать над такими вопросами и над такими объектами, то далеко не уедешь». Он бросил книжку на стол и, уходя, еще добавил: «Не смотрели бы мои глаза на все это». Я был очень озадачен. Сейчас же я взял брошенную книжку и стал рассматривать ее содержание. Там излагались исследования над отдельными клетками, над мышцами, над нервами, трактовались вопросы о природе возбуждения, о проводимости. Мне все это казалась тогда в высшей степени интересным и ценным. Признаюсь, что и теперь, через 30 лет, я так смотрю на это, как и тогда. Общая физиология возбудимых тканей оправдывает свое существование и не нуждается в специальной защите. Но мне кажется, что я понимаю, что руководило И.П., когда он так неодобрительно и даже неприязненно относился к упомянутому направлению физиологических исследований. Все эти исследования … казались ему несвоевременными, они не стояли в его представлении на очереди. Его талант увлекал его совсем в другую сторону, и это великое счастье для науки, что И.П. умел и дерзал отметать многое из тех направлений в физиологии, которые были ему на пути».

Итак, начинающий исследователь встречает в библиотеке своего руководителя - маститого ученого и слышит от него резкие взволнованные слова, свидетельствующие о полном неприятии им того направления в современной им физиологической науке, которое, казалось бы, признается одним из ведущих. Очевидное их расхождение в оценке значимости того или иного направления в науке не может, конечно, привлечь внимание подготовленного читателя, поскольку полное единство взглядов присутствует только там, где нет развития науки. Интересны нам, прежде всего, сами участники этого эпизода – Иван Петрович Павлов (И.П.) и Александр Филиппович Самойлов - классики отечественной науки, учитель и ученик. Цитированный текст, принадлежащий ученику, опубликован в 1946 г.[1], когда обоих участников эпизода уже не было в живых. А.Ф.Самойлов (настоящие имя и фамилия Александр Фишелевич Шмуль) [2] родился в 1867 г. в Одессе, окончил Дерптский университет (1891). Упоминаемая в тексте лаборатория находилась в петербургском Институте экспериментальной медицины, возглавлял ее Павлов[3]: здесь с 1892 по 1894 гг. начинал свой путь в науку Самойлов. О пиетете к учителю красноречивее всего свидетельствуют собственные слова ученика: «…именно у Вас в лаборатории я тогда стал человеком. Все остальное уже шло само собою… Только благодаря Вашей помощи и влиянию я мог сделаться Вашим товарищем «по благороднейшему оружию». Примите мою искреннюю благодарность за все. Ваш А.Самойлов»[4]. Эти слова написаны много позднее, их автор - уже не ученик, а маэстро (которому привычно соблюдать «политесы»), но у нас нет оснований сомневаться в их искренности, поскольку они вполне согласуются с психологическим портретом автора, представленным в литературе[5].

И все же в 1894 г. Самойлов ушел от такого учителя, как Павлов, и устроился сверхштатным лаборантом к И.М.Сеченову – в физиологическую лабораторию Московского университета. В конце 19 в. именно Сеченов был не только «отцом», но и признанным главой отечественной физиологии[6]; напрашивающиеся поэтому подозрения о карьерных соображениях можно исключить: и Самойлов был ученым, чрезвычайно далеким от какого-либо карьеризма, и от Павлова никто никуда из подобных соображений не уходил. Павлов высоко ценил и выделял этого сотрудника и нет никаких свидетельств какого-либо изменения его отношения к Самойлову к концу их совместной работы. Однако решительный поворот в судьбе молодого ученого все же произошел.

Расхождение между учителем и учеником в вопросах стратегии, методологии научного поиска, так выпукло изображенное в приведенных воспоминаниях Самойлова, ставит нас перед проблемой формирования научной школы[7]: что в личности Учителя способствует, а что препятствует созданию школы? Редкая по мощи творческого таланта, волевым качествам, страстности и необузданности характера (основные черты которого как бы гипертрофированы), по «колориту» в целом фигура И.П.Павлова представляет удачную модель для рассмотрения этой проблемы. Не претендуя, разумеется, на всесторонний охват темы, я остановлюсь на двух частных вопросах. Первый вопрос: всегда ли непререкаемый авторитет Учителя и авторитарный стиль руководства полезны для становления школы? Основанием для постановки этого вопроса служит общепринятое среди историков естествознания мнение, согласно которому руководитель без подчиняющей воли, зажигающих идей и постоянной борьбы за их признание (часто по принципу: «кто не с нами, тот против нас») никакой серьезной научной школы не создаст, поскольку все у него «расплывется», не будет доведено до открытия, его признания и внедрения (об этом, действительно, свидетельствует опыт многих сложившихся и, главное, не состоявшихся научных школ, например, так и не созданных известными московскими терапевтами советского периода Д.Д.Плетневым или В.Ф.Зелениным, учеными такого масштаба, что их можно отнести к основоположникам кардиологии в СССР[8]). Важность твердой руководящей воли в научных исследованиях сомнений не вызывает, но почему-то при этом не учитывают оборотной стороны медали: неизбежного в таких случаях подавления воли ученика. Между тем, есть ведь позитивные примеры совсем другого плана, скажем, крупнейшие интернациональные школы - в физике, созданная в 20-х – 30-х годах 20 в. в Копенгагене великим, демократичным и обаятельным Н.Бором; в физиологии, созданная в последней трети 19 в. в Вене и Лейпциге К.Людвигом, который старался быть другом ученику и у которого учились между прочими И.М.Сеченов, И.Ф.Цион[9] и И.П.Павлов – все великие основатели физиологии в России.

Второй вопрос: важна ли при формировании школы гражданская позиция ее основателя? К постановке этого вопроса побуждает опять-таки расхожее мнение историков естествознания, склонных в той или иной форме подчеркивать значение общественно-политического лица руководителя школы. В области истории медицины хрестоматийными примерами такой значимости служат обычно С.С.Корсаков –основатель московской клинической школы психиатров, среди представителей которой особенно громкое общественное звучание в первые десятилетия 20 в. имел голос В.П.Сербского (никак не ответственного за действия сотрудников советского НИИ, названного его именем), и Ф.Ф.Эрисман, швейцарец по происхождению, социал-демократ по убеждениям, создавший в конце 19 в. в Московском университете научную школу гигиенистов с характерными экспериментальным направлением и широким общественным подходом к решению проблем здравоохранения. Однако и здесь опыт иных школ не позволяет принять такой ответ как аксиому.

Приглядимся теперь к характерам и творческим, а также иным интересам наших основных действующих лиц. В заглавном тексте обращает внимание любопытная деталь: Павлов не просто отмежевался от нервно-мышечной физиологии, он в сердцах швырнул журнал со статьями по этой тематике на стол (и нетрудно представить себе, что он при этом мог добавить - чисто по-русски, о чем благовоспитанный ученик должен был, разумеется, деликатно умолчать). Удивляться не приходится, поскольку эмоциональность и крутость нрава великого физиолога проявлялись в самых разных научных, общественных и политических (например, в отношениях с советской властью до середины 1920-х гг.) обстоятельствах, получили отражение в многочисленных публикациях[10] и потому общеизвестны. Взрывной темперамент и бескомпромиссная резкость суждений и поступков руководителя гармонировали с его авторитарным методом управления лабораторией: каждый сотрудник мог заниматься только тем и только так, что и как поручил ему руководитель. Сам же Павлов в 90-е гг. 19 в. не просто «сосредоточился», он был полностью поглощен разработкой принципиально нового направления физиологии и экспериментальной медицины, которое в начале 20 в. завершилось созданием синтетической физиологии пищеварения и «физиологической хирургии» (по терминологии И.П.Павлова) желудочно-кишечного тракта[11]. Оценка этих работ научным сообществом известна: в 1904 г. Павлов стал первым в России нобелевским лауреатом.

Самойлов прекрасно понимал, что у Павлова он будет заниматься исключительно экспериментальным изучением пищеварения у собак; методикой этих экспериментов он уже овладел, и учитель рассчитывал на его помощь. Между тем, его собственные научные интересы лежали в иной плоскости, о чем свидетельствует, в частности, и приведенный текст: молодого ученого как раз и привлекали «исследования над отдельными клетками, над мышцами, над нервами», «вопросы о природе возбуждения, о проводимости». Еще с Одессы, с гимназической скамьи, он «был навеки побежден электрофизиологией» и поставил себе целью увидеть и зарегистрировать то, что уже было услышано другими исследователями - феномены, сопровождающие сократительную деятельность мышц. Другими словами, его влекло к исследованиям основных процессов жизнедеятельности клеток нервной и мышечной ткани, его интересовали возможности, которые открывало применение физико-химических, инструментальных методов[12]. Этим можно было заниматься у Сеченова, и нельзя – у Павлова. Глубокое внутреннее расхождение с учителем в научных интересах, невозможность реализации собственных интересов привели к кризису: дальнейшее пребывание в школе Павлова теряло смысл. Самойлов был – в отличие от Павлова – человеком, вполне уравновешенным, но не уступал учителю в таких качествах, как целеустремленность, научная принципиальность; он мог проявить твердость характера и проявил ее, ушел от Павлова, рискуя навсегда испортить отношения с учителем.

Обширная литература и богатый «фольклор», посвященные И.П.Павлову, свидетельствуют, что он был неуживчив, что взаимоотношения с такими ближайшими его коллегами, крупнейшими представителями экспериментальной медицины того времени, как невролог и психолог В.М.Бехтерев, физиолог и фармаколог Н.П.Кравков, биохимик, патолог и радиобиолог Е.С.Лондон, мягко говоря, оставляли желать лучшего[13]. Однако изменившего ему ученика он, видимо, понял и простил. Тому есть многочисленные свидетельства, в том числе фотодокументы[14]; об этом же говорит его искренний отклик на смерть Самойлова, дающий уже иную, взвешенную оценку различных подходов в физиологических исследованиях и показывающий нам, что и сам Павлов объяснял себе уход ученика именно теми мотивами, которые приведены выше: «Я помню, как мне понравилось спокойствие, обдуманность и точность в его работе… Я очень рассчитывал долго пользоваться сотрудничеством Александра Филипповича, но он скоро, к моему большому сожалению, перебрался в Москву…главной причиной этого был склад его головы. Каждый из нас идет на то, что отвечает этому складу. …У меня преобладали в известные периоды или даже временами исключительно применялись вивисекция и физиолого-хирургические операции, а Иван Михайлович Сеченов работал почти всегда только с химическими методами и физическими инструментами. Александра Филипповича, очевидно, влекло к инструментальной, физической физиологии»[15]. Следовательно, неизбежная обида на ученика не привела к непроходимой пропасти в их личных взаимоотношениях. Однако научные последствия этого разрыва очевидны.

В связи с особенностями высшего образования в России, именно конец 19 в. оказался временем формирования крупнейших отечественных научных школ в естествознании. А.Ф.Самойлова с полным на то основанием относят к наиболее выдающимся представителям созданной Сеченовым физиологической школы. Никто из исследователей не называет Самойлова представителем другой крупнейшей научной школы физиологов, созданной Павловым, хотя Самойлов, несомненно, его ученик. Случай весьма характерный и не столь уж раритетный в истории науки. Эта своеобразная ситуация эксплицитно выявляет важную сторону формирования научной школы: сказать, что один ученый был учеником другого, еще не значит сказать, что он принадлежит к научной школе учителя (точно так же - сказать, что одна школа больше, многочисленнее другой, еще не значит сказать, что она и крупнее). Только конкретный анализ совокупности обстоятельств, влияний, взаимоотношений, и прежде всего тематики, методологии и методики исследований, позволит отнести (или отвести) одного ученого к школе (или от школы) другого.

Основными итогами творческой жизни Самойлова, которого справедливо относят к классикам не только российской, но и мировой физиологии[16], явились фундаментальные труды по проблемам химической передачи нервного импульса и гуморальной природы центрального торможения, электрофизиологии сердца, нервно-мышечной физиологии и физиологии органов чувств. Все эти направления его деятельности свидетельствуют, что он работал физико-химическими методами, продвигался сеченовским, а не павловским путем, что он принадлежит к научной школе Сеченова. Здесь трудно полностью согласиться с формулировкой Самойлова в цитированном письме Павлову: «…именно у Вас в лаборатории я тогда стал человеком. Все остальное уже шло само собою»: понятно, что исследователем он стал в лаборатории Павлова, но свой путь в науке прокладывал сначала в школе Сеченова и, надо думать, не «само собою», а под прямым влиянием второго на его пути великого физиолога. Самое время спросить себя: так можно ли считать «великим счастьем для науки» (как пишет Самойлов в заглавном тексте) умение Павлова «отметать многое из тех направлений в физиологии, которые были ему на пути», или это несчастье и для науки вообще и для судьбы конкретной научной школы в частности, когда у Учителя центральное зрение (в нашем случае научное), позволяющее четко видеть предмет исследования во всех деталях, гипертрофируется настолько, что выпадает периферическое (боковое) зрение, которое для того и предназначено, чтобы ориентироваться в более широком пространстве? И тем более, хорошо ли для судьбы научной школы, если ее создатель, опираясь на свой непререкаемый авторитет Учителя, вводит свои собственные научные пристрастия в жизнь школы в качестве ее основного закона? Если бы Павлов предоставлял перспективным сотрудникам достаточную долю самостоятельности и, пусть не право на инакомыслие, но хотя бы возможность удовлетворения собственных научных запросов, Самойлов остался бы (надолго ли? – это другой вопрос) в школе Павлова.

Есть и другое научное последствие, тесно связанное с первым, вытекающее из него. В 1903 г. Самойлов переезжает в Казань, куда его пригласили профессором кафедры физиологии. Создав при Казанском университете одну из лучших в Европе физиологических лабораторий, Самойлов в 1904 г. в Лейдене познакомился с основателем электрокардиографии В.Эйнтховеном и созданным им инструментом – струнным гальванометром. Дружба двух выдающихся физиологов продолжалась всю жизнь, о чем свидетельствует их переписка[17], а приобретенный в 1906 г. для казанской лаборатории и усовершенствованный Самойловым аппарат позволил ему вслед за Эйнтховеном и раньше других исследователей[18] развернуть фронт работ по электрокардиографии - сначала экспериментальных, а затем и клинико-электрокардиографических, опубликовать оригинальный обобщающий труд по электрофизиологии сердца[19], первым в России (1907) записать электрокардиограмму больного сердца, организовать в Казани первый в России электрокардиографический кабинет и консультировать клиницистов Москвы и Ленинграда при создании там врачебных электрокардиографических кабинетов[20]. Таким образом, Самойлов сыграл основополагающую роль в становлении отечественной электрокардиографии. А ведь речь идет об одном из самых информативных, а значит и ценных, диагностических методов в современной медицине. Конечно, не будь у него такой увлеченности инструментальной физиологией, по иному сложился бы первый этап становления электрокардиографии в России.

«Русский Эйнтховен» - так называли Самойлова иностранные коллеги[21]. Понятно поэтому, что Лейденский университет после смерти Эйнтховена в 1927 г. пригласил на кафедру физиологии Самойлова; он ответил, что русские ученые должны работать в России. Этим ли гражданским мотивом, действительно, руководствовался ученый или главенствовали другие, более прозаические соображения [22], озвучить которые в ту пору не каждый решился бы, мы не знаем, но и последние годы жизни (он умер в 1930 г.) он провел на родине, заняв в итоге почетное место в рядах классиков науки России. Рассмотрим теперь вопрос о том, насколько гражданская позиция ученого влияет на процесс формирования его научной школы.

Научная школа Павлова формировалась с начала 90-х гг. 19 в. и развивалась в течение почти полувека. При этом в дореволюционной России жизнь великого физиолога не была отмечена активной позицией в общественно-политических вопросах. Его учителями были выдающийся физиолог, убежденный монархист и шумно известный реакционер И.Ф.Цион и знаменитый клиницист С.П.Боткин, явно демократических убеждений; среди коллег, с которыми он поддерживал добрые деловые отношения, были и «неблагонадежные лица» (например, киевский терапевт В.П.Образцов[23], направлявший своих учеников к Павлову, чтобы в его лаборатории они делали экспериментальные диссертационные исследования). Ситуация резко изменилась после Октябрьского переворота 1917 г.: его сын был убит большевиками, нобелевская премия конфискована, условия жизни в голодном и холодном Петрограде, как и условия для научной работы, были катастрофическими, за границу его не выпускали. Скрывать свои антисоветские взгляды он не считал нужным, его публичное фрондерство в этот период получило достаточное отражение в литературе и не нуждается в дополнительных доказательствах. Тем не менее привожу его переписку с Н.П.Кравковым[24], поскольку письма эти полны глубокого отчаяния («крик души») участников трагедии, которую переживала наука в годы победоносного строительства советского государства, и вместе с тем свидетельствуют о несломленной силе духа их авторов, являя собой документ высокого гражданского звучания.

Павлов – Кравкову: «24 мая. Глубокоуважаемый Николай Павлович! Обращаюсь к Вам с очень большой просьбой: передайте мне Ваш шар на баллотировку кандидатов на педиатрическую профессуру. Право же, почти за пятьдесят лет лабораторной деятельности я научился отличать способных от неспособных, дельных от пустоцветных. К тому же в теперешнее, невыразимо скорбное для Родины время, какой у меня может быть другой мотив, кроме искреннего желания ввести в Академию, с которой связан 45-летней работой, истинно достойного нового деятеля. А проф. Н.И.Красногорского я должен считать самым энергичным, самым умственно сильным из всех моих теперь уже многочисленных научных сотрудников. Неужели будет больше справедливости и толка, если теперешний академический лидер посадит на кафедру по его личному усмотрению, кто ему будет угоден. Еще раз прошу: подарите мне хоть это утешение среди безпрерывных горестей нашей теперешней жизни. Я как-то заходил к Вам, но никак не дозвонился, не достучался. Искренне преданный Вам Ив. Павлов».

Черновое ответное письмо Кравкова: «Я так искренно глубоко Вас уважаю, так понимаю Ваши переживания, что, конечно, смело вручаю Вам свой баллотировочный шар. Но позвольте высказать Вам слезу. Я после ряда столкновений с академической бандой перестал принимать участие в конференц делах, о чем и заявил Тонкову и компании. Все мои отношения к конференции ограничились только тем, что я при ряде последних безобразных выборов в профессоры письменно опротестовывал их (конечно, безрезультатно). Выборы на кафедру общей патологии окончательно переполнили чашу моего терпения. Почитайте протоколы заседаний; И.П.Павлов и Кравков не понимают, что такое эксперимент, все члены конференции – экспериментаторы, ст. Чичава окончательно вырешил этот вопрос, указавши, что Аничков – выдающийся патолог и преподаватель, которого слушать стекаются студенты чуть ли не со всех факультетов и т.д. После такого безобразия изнасиловать кафедру я окончательно заявил теплой компании, что больше моя нога не будет в этой блудной конференции и ни слова больше не скажу даже в том случае, когда на кафедру изберут хоть дворника… Так вот видите, г.у. И.П., я теперь, давая Вам шар, оказываюсь в мучительном психологическом тупике. Я всегда старался быть прямым и последовательным, а тут я ясно выхожу из колеи. Вручая тем не менее Вам шар, я надеюсь, что Вы меня поймете так же, как и я Вас»[25].

Упоминаемые в письмах события происходили в Военно-медицинской академии, где их авторы заведовали кафедрами (физиологии и фармакологии соответственно) и входили в научную элиту академии. Упоминаемые в них лица: В.Н.Тонков – профессор анатомии, в 1917 – 25 гг. – начальник академии, генерал; Чичава – старшина, участвовал в конференции от слушателей академии; Н.Н.Аничков – патолог, будущий президент Академии медицинских наук СССР (1946 – 53). Разумеется, представленная в них картина отражает общую ситуацию в высшем образовании и науке страны (общеизвестна проводившаяся в 1920-е годы погромная политика в отношении Московского и других университетов, их автономии, профессуры и т.д.).

С середины 1920-х годов взаимоотношения советской власти и И.П.Павлова вступили в новую фазу: строптивый ученый все еще позволял себе внешнюю фронду, но тигр уже был бумажным, а точнее сказать, ручным. Для этого имелись веские основания: Н.И.Бухарин по поручению Политбюро специально налаживал с Павловым контакты, в 1925 г. Павлов стал директором созданного им (здесь еще важнее, что созданного для него) Института физиологии АН СССР, в 1926 г. в Колтушах под Петроградом открылась биологическая станция по изучению условных рефлексов, специальными решениями партийно-правительственного руководства страны были обеспечены приемлемые условия для жизни и работы И.П.Павлова и его сотрудников. Теперь у него была возможность успешно продолжать и расширять фронт исследований – главное дело жизни Ученого; компромисс Большой Политики и Большой Науки состоялся; М.Горький являлся «визитной карточкой» советской культуры, а И.П.Павлов стал «визитной карточкой» советской науки.

Гражданская позиция Павлова претерпевала таким образом существенные изменения: отсутствие активных ее проявлений до 1917 г., диссидентство в первой половине 1920-х годов, конформизм, начиная со второй половины 1920-х годов. Имело ли это какое-либо влияние на процесс формирования его научной школы? Ни состав (социальный, национальный) учеников (численный состав в третий период, конечно, разросся, но повторюсь, не числом определяется масштаб научной школы), ни научный «вес» их имен (например, академика Л.А.Орбели можно отнести к первому из названных периодов, академиков А.Д.Сперанского ко второму, П.К.Анохина к третьему) не дают оснований для утвердительного ответа на поставленный вопрос. К аналогичным выводам приводит рассмотрение материалов, касающихся крупнейших отечественных клинических школ последней четверти 19 – первой четверти 20 вв.: терапевтических С.П.Боткина, В.П.Образцова и М.В.Яновского, неврологической А.Я.Кожевникова, хирургической А.А.Боброва. Можно думать, что гражданская позиция основателя как фактор генезиса научной школы применительно к школам в естествознании и медицине выступает не в виде правила, а в качестве исключения.

Примечания.

[1] Самойлов А.Ф. Избранные статьи и речи. М. – Л., 1946. С. 94.

[2] Российская еврейская энциклопедия. Т. 3. М., 1997. С. 17.

[3] И.П.Павлов (1849 – 1936) с 1890 по 1925 гг. был профессором Военно-медицинской академии; в 1891 г. он был назначен также действительным членом созданного тогда в С.- Петербурге Института экспериментальной медицины, где возглавил физиологическую лабораторию и проработал до конца жизни.

[4] Григорян Н.А. Александр Филиппович Самойлов. М., 1963. С. 19.

[5] Широта интересов (не только научных; известна, в частности, его музыкальная одаренность), скромность, доброжелательность, простота в общении, мягкое остроумие – такой портрет обаятельного человека рисуют нам его современники, такой же облик проступает в его письмах («Жизнь серьезна и порой тяжела, не следует терять юмора, он облегчит ее» - писал он Эйнтховену в 1923 г.) и научных трудах. Известный московский кардиолог профессор Центрального института усовершенствования врачей А.З.Чернов, который работал под руководством выдающихся советских терапевтов Д.Д.Плетнева, Е.Е.Фромгольда, М.С.Вовси, на мой прямой вопрос – чей он все-таки ученик? – без колебаний ответил: «Прежде всего, Самойлова», и рассказывал мне о нем не только с положенным ученику пиететом, но неизменно – с теплотой, преклонением перед личностью Учителя.

[6] Иван Михайлович Сеченов (1829 – 1905), автор знаменитых «Рефлексов головного мозга» (1863), основоположник медицинской психологии и физиологии труда, учения о газах крови и т.д., руководил кафедрами физиологии Медико-хирургической (в дальнейшем Военно-медицинской) академии (с 1860), Новороссийского университета в Одессе (с 1870), Петербургского (1876 – 88) и Московского (1891 – 901) университетов; он создал первую в России научную школу физиологов, которая разрабатывала многие актуальные проблемы физиологии и медицины.

[7] Проблема научных школ для большинства исследователей – одна из самых актуальных в истории естественных наук, однако здесь царит полная разноголосица, в т.ч. и в определении понятия «научная школа». Поэтому должен оговориться, что веду речь об определенном типе школы в экспериментальном естествознании и медицине, когда в роли «центра кристаллизации» выступает личность – основатель школы, когда школа формируется в процессе многолетнего повседневного сотрудничества учителя и учеников и, следовательно, ключевыми ее понятиями являются учитель, учение и ученик.

[8] Бородулин В.И. Очерки истории отечественной кардиологии. М., 1988. С. 143, 144, 222 – 224.

[9] Илья Фаддеевич Цион (1842 – 1912) – яркая неоднозначная и скандальная фигура не только в истории отечественной науки, где он явно «отодвинут» на задний план, но и в политической истории России; краткая объективная оценка его научного вклада дана, например, Ю.А.Шилинисом // Выдающиеся имена в мировой медицине. Киев, 2002. С. 83 – 84.

[10] Не только в специальных работах по истории науки, но и в общей прессе. См., например: Тополянский В.Д. О голоде, рефлексах и запятой. ЛГ от 22.3.1995. №12 (5543). С.5.

[11] Ко времени создания лаборатории Павлова в Институте экспериментальной медицины ему уже принадлежали крупные исследования в области физиологии пищеварения: он разработал метод хронического эксперимента с наложением фистулы для непрерывного наблюдения за деятельностью органов пищеварения, впервые наложил постоянную фистулу протока поджелудочной железы (1879), поставил опыты с «мнимым кормлением» (1889); к 1894 г. относится создание в эксперименте метода т.н. изолированного желудочка («малый желудочек», по Павлову), полностью сохраняющего связи с центральной нервной системой. См. также: Балалыкин Д.А. История становления и развития желудочной хирургии как научного и клинического направления в России 19 – 20 вв. Автореф. дисс. докт. М., 2003.

[12] Гимназистом Самойлову посчастливилось присутствовать на проходившем в Одессе 7-м съезде естествоиспытателей и врачей России и слушать Н.Е.Введенского. Николай Евгеньевич Введенский (1852 – 1922) – один из крупнейших физиологов, ученик Сеченова - сообщил об акустических явлениях, сопровождающих сократительную деятельность мышц и выявленных при помощи исследований с применением телефона. Дальнейший творческий путь Самойлова свидетельствует, что это научное сообщение произвело на него неизгладимое впечатление.

[13] Так, многочисленны свидетельства язвительного тона и доходившей до взаимных оскорблений резкости в научных спорах между Павловым и Бехтеревым – спорах, конечно же, методологического характера: оба исследовали высшую нервную деятельность, но ориентировались на принципиально различные исследовательские подходы. Владимир Михайлович Бехтерев (1857 – 1927), автор фундаментальных трудов по морфологии, физиологии и патологии нервной системы, видел свою задачу в комплексном изучении мозга человека морфо-физиологическими и психологическими методами и на этой основе – исследования личности. Как и Павлов (со 2-й половины 1920-х гг.), он сотрудничал с советской властью, но это его не спасло: вызванный в Москву для консультирования И.В.Сталина (что подтверждено документально), он поставил диагноз паранойи, сообщил об этом ближнему окружению вождя (по легенде) и вскоре скоропостижно и при странных обстоятельствах умер, возможно, насильственной смертью.

[14] Например, фотография, на которой Павлов и Самойлов вместе идут на королевский прием в Лондоне по случаю празднования 300-летия со времени открытия У.Гарвеем кровообращения; см.: Григорян Н.А. А.Ф.Самойлов. М.,1963. С. 55.

[15] Павлов И.П. Памяти Александра Филипповича Самойлова\ \Казанский мед. журнал. №4 – 5. 1931. С. 331 – 32.

[16] Лидер кардиологов США П.Д.Уайт в 1926 г. характеризовал Самойлова как «одного из величайших ученых мира в настоящее время»; один из ведущих венских кардиологов К.Ротбергер писал в 1931 г.: «конечно, он принадлежит к классикам физиологии».

[17] См. например в цит. монографии Н.А.Григорян.

[18]Основоположником электрокардиографии в России, наряду с Самойловым, принято называть московского кардиолога В.Ф.Зеленина. Следует все же отметить, что первые работы С.С.Стериопуло, Зеленина и других авторов появились позже, а главное, не имели такого решающего влияния, как исследования Самойлова. За рубежом вопросы клинической электрокардиографии примерно одновременно начала изучать знаменитая берлинская терапевтическая клиника Ф.Крауса; А.Гофман в Германии, К.Ротбергер в Австрии, Т.Люис в Великобритании и другие родоначальники электрокардиографии, судя по датам публикаций, опаздывали в этой гонке пионеров метода.

[19] Самойлов А.Ф. Электрокардиограммы // Русский врач. 1908. №33. С. 1089 – 94.

[20] Профессора-терапевты А.Н.Казем-Бек, М.Н.Чебоксаров и Р.А.Лурия в Казани работали в содружестве с Самойловым; в Москве под его руководством работал А.З.Чернов; датированное январем 1922 г. письмо одного из основоположников кардиологии в СССР Г.Ф.Ланга свидетельствует, что и в Петрограде электрокардиография делала первые шаги при консультативной помощи Самойлова.

[21] Коштоянц Х.С. А.Ф.Самойлов // Самойлов А.Ф. Избранные статьи и речи. М. – Л., 1946. С. 7.

[22] В те же 1920-е гг. некоторые ведущие клиницисты России, прежде всего московские, получили приглашения на работу в клиниках европейских университетов. В беседах с близкими родственниками и сотрудниками Д.Д.Плетнева и Е.Е.Фромгольда, принадлежавших к лидерам московской терапии, мне неоднократно приходилось слышать, что оба ясно видели динамику политических процессов в стране, но не решались на отъезд – как потому, что рвать с Родиной, к которой прирос, это рвать по-живому, так и потому (в первую очередь), что не может быть уверенности в благополучной жизни в другой стране: здесь интересная работа, относительная материальная обеспеченность, обширные связи, а там что? Интересно, что общественно-политическая активность как черта личности не влияла на выбор: одинаковым было решение и Плетнева, который участвовал в общественной жизни и фрондировал и до октябрьского переворота (кадет) и после него, и глубоко аполитичного во все времена Фромгольда. Принятое решение стоило обоим жизни: Плетнева расстреляли в 1941 г., а годом позже не выдержал условий лагерного существования и умер Фромгольд. О трагической судьбе русского человека Плетнева, ставшего при жизни «визитной карточкой» советской медицины, а после смерти – ее мифом, и «советского немца» Фромгольда см.: В.И.Бородулин, В.Д.Тополянский .Дмитрий Дмитриевич Плетнев. // Вопросы истории. 1989. № 9. С. 36 – 54; В.И.Бородулин, В.Д.Тополянский и др. Е.Е.Фромгольд и московская терапия в 20-е – 30е годы // Проблемы социальной гигиены и история медицины. 1994. № 6. С.42 – 46.

[23] В истории отечественной клиники внутренних болезней Василий Парменович Образцов (1851 – 1920) – одна из ключевых фигур: в начале 20 в., после смерти С.П.Боткина, Г.А.Захарьина и А.А.Остроумова, он был, по признанию столичных коллег, лидером российских терапевтов, создал крупную киевскую научную школу, ему принадлежат мировые приоритеты в области кардиологии и гастроэнтерологии; умер в годы Гражданской войны от голода, холода и болезней; см.: Образцов и его школа // Бородулин В.И. Очерки истории отечественной кардиологии. М., 1988. С. 65 – 88.

[24] Николай Павлович Кравков (1865 – 1924), ученик Сеченова, один из основоположников экспериментальной фармакологии в России, с 1899 г. был профессором Военно-медицинской академии. Создал учение о фазном действии лекарств, первым (1903) применил метод изолированных органов для физиологических и фармакологических исследований, основал научную школу.

[25] Письма переданы мне терапевтом и историком медицины профессором Л.П.Прессманом, который получил их от вдовы Н.П.Кравкова; год на них не указан, но переписку можно датировать 1921 г.: в этом году на академическую кафедру педиатрии был избран не Красногорский, а М.С.Маслов; Красногорский же в следующем 1922 г. избран на аналогичную кафедру Петроградского медицинского института.